Истории и притчи для субботнего стола: из Талмуда и Мидраша, от хасидских учителей и о Ребе.
Притчи
Оплачено сполна одним стаканом молока
Доктор Говард Келли был выдающимся врачом в больнице Джонса Хопкинса.
По словам его биографа Одри Дэвис, однажды весенним днём доктор путешествовал пешком по северной Пенсильвании и остановился у фермерского дома попросить воды. На его стук дверь открыла маленькая девочка и вместо воды принесла ему стакан свежего молока. Он немного поговорил с ней и пошёл дальше.
Спустя некоторое время эта девочка попала к нему как пациентка, и ей понадобилась операция. После операции в её палату принесли счёт, а на нём были слова: «Оплачено сполна одним стаканом молока».
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
Бен-Гурион и «Мэйфлауэр»
Однажды иностранный государственный деятель бросил Давиду Бен-Гуриону вызов: «Скажите, господин Бен-Гурион, кого представляете вы и ваше государство? Евреев Польши? Йемена, Румынии, Марокко, Ирака, России или, может быть, Бразилии? После двух тысяч лет изгнания можете ли вы честно говорить о едином народе, единой культуре? Можете ли вы говорить о едином наследии, единой еврейской традиции?»
Бен-Гурион ответил ему: «Послушайте, сударь. Около трёхсот лет назад из Англии отплыл „Мэйфлауэр“, везя первых поселенцев того, что станет крупнейшей демократической сверхдержавой мира — Соединёнными Штатами Америки. А теперь сделайте мне одолжение. Выйдите на улицу, найдите десять американских детей и спросите их: как звали капитана „Мэйфлауэра“? Сколько длилось плавание? Что ели люди на корабле? Какие были условия в море во время плавания? Уверен, вы согласитесь со мной, что есть немалая вероятность не получить хорошего ответа на эти вопросы.
А теперь, для сравнения: не триста, а больше трёх тысяч лет назад евреи вышли из земли Египетской. Я бы любезно попросил вас, сударь, в одной из ваших поездок по миру постараться встретить десять еврейских детей в разных странах и спросить их: как звали вождя, который вывел евреев из Египта? Сколько времени им понадобилось, чтобы дойти до Земли Израиля? Что они ели, пока скитались по пустыне? И что случилось с морем, когда они к нему подошли? Когда у вас будут ответы на эти вопросы, пожалуйста, внимательно пересмотрите вопрос, который вы мне только что задали».
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
Молочник и пекарь
Рано утром молочник с недоумением обнаружил на своей двери повестку в суд. Он был честным человеком и всегда вёл себя как честный человек. Он никогда не обманывал, не лгал и не крал. Он понятия не имел, за что его вызывают в суд.
Но пекарь знал. Пекарь покупал у молочника масло и сыр для своего дела. Однажды он стал подозревать, что куски масла, которые продаёт ему молочник, весят меньше пяти фунтов, хотя молочник настаивал, что в каждом ровно пять фунтов. Пекарь решил проверить и какое-то время взвешивал каждый кусок масла, купленный у молочника. Он обнаружил, что они и в самом деле весили меньше пяти фунтов. Иногда четыре фунта, иногда четыре с половиной, а однажды даже три. Пекарь рассердился. «Он меня обманывает! — сказал он жене. — Я не стану молчать».
Он пошёл в местный суд и пожаловался на молочника. «Его нужно судить, — сказал пекарь. — Нельзя позволять ему обманывать всю деревню. Люди доверяют этому мошеннику!» В тот же день судебный посыльный повесил на дом молочника повестку.
Молочник пришёл в суд, дрожа от страха. Он никогда не бывал в суде и никогда не говорил с судьёй, а судья был человеком, которого в деревне боялись.
«Полагаю, у вас на молочной ферме есть очень точные весы», — сказал судья молочнику.
«Нет, ваша честь, весов у меня нет», — ответил молочник.
«Так как же вы взвешиваете масло? Просто на глаз?»
«Нет, упаси Б-г, ваша честь. Я честный человек; мне бы и в голову не пришло сделать такое. Всё очень просто: я сделал себе весы, из тех, где на одну чашу кладут гирю, чтобы уравновесить масло на другой».
Судья кивнул, и молочник продолжил: «Каждое утро, когда я прихожу взвешивать масло для пекаря, я кладу на одну чашу весов пятифунтовую буханку хлеба, которую он мне даёт. Так я знаю, что масло, которое я даю пекарю, будет весить ровно пять фунтов».
«Значит, — сказал судья, — вы говорите нам, что масло, которое вы даёте пекарю, весит ровно столько же, сколько буханка хлеба, которую он вам поставляет?»
«Именно так!» — воскликнул молочник.
Лицо пекаря вытянулось. Видите ли, нечестными были весы самого пекаря. Пять фунтов хлеба, которые он каждое утро отвешивал молочнику, на самом деле не были пятью фунтами, и именно это к нему и вернулось.
Как это верно для многих из нас. Мы судим людей по тому, кто мы сами, и то, что мы отдаём людям, возвращается к нам. В жизни мы в конце концов едим тот пирог, который сами испекли.
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Тысяча шариков
Чем старше я становлюсь, тем больше люблю воскресные утра. Может быть, дело в тихом уединении, когда встаёшь первым, а может, в безграничной радости от того, что не нужно быть на работе. Так или иначе, первые часы воскресного утра — это удовольствие.
Несколько недель назад я брёл на кухню с дымящейся чашкой кофе в одной руке и утренней газетой в другой. То, что началось как обычное воскресное утро, превратилось в один из тех уроков, которые жизнь время от времени нам преподносит. Позвольте рассказать.
Я прибавил громкость радио, чтобы послушать воскресное утреннее ток-шоу, и услышал немолодого, судя по голосу, человека с золотым голосом — из тех, кому самому впору работать на радио. Он говорил о «тысяче шариков» с кем-то по имени Том.
Мне стало любопытно, и я сел послушать. «Что ж, Том, похоже, ты и впрямь занят на работе. Уверен, тебе хорошо платят, но жаль, что тебе приходится так много времени проводить вдали от дома и семьи. Трудно поверить, что молодому парню приходится работать по шестьдесят-семьдесят часов в неделю, чтобы сводить концы с концами. Жаль, что ты пропустил танцевальный концерт дочки.
Позволь рассказать тебе кое-что, Том, кое-что, что помогло мне сохранить верный взгляд на мои собственные приоритеты». И тут он начал объяснять свою теорию тысячи шариков.
«Понимаешь, однажды я сел и немного посчитал. Средний человек живёт около семидесяти пяти лет. Знаю, кто-то живёт дольше, кто-то меньше, но в среднем люди живут лет семьдесят пять. Так вот, я умножил 75 на 52 и получил 3900 — столько воскресений у среднего человека за всю жизнь. Теперь слушай внимательно, Том, я подхожу к самому важному.
Мне понадобилось дожить до пятидесяти пяти лет, чтобы задуматься обо всём этом всерьёз, а к тому времени я прожил больше двух тысяч восьмисот воскресений. Я подумал, что если доживу до семидесяти пяти, у меня останется всего около тысячи воскресений, чтобы ими насладиться. Тогда я пошёл в магазин игрушек и купил все шарики, какие там были. В итоге пришлось обойти три магазина игрушек, чтобы набрать тысячу шариков. Я принёс их домой и высыпал в большой прозрачный пластиковый контейнер прямо здесь, в моей мастерской, рядом с радио. С тех пор каждое воскресенье я вынимаю один шарик и выбрасываю его.
Я обнаружил, что, глядя, как шариков становится меньше, я больше сосредотачиваюсь на по-настоящему важных вещах в жизни. Ничто так не помогает расставить приоритеты, как наблюдение за тем, как истекает твоё время на этой земле.
А теперь позволь сказать тебе последнее, прежде чем я попрощаюсь и поведу свою чудесную жену завтракать. Сегодня утром я вынул из контейнера самый последний шарик. Я считаю, что если доживу до следующего воскресенья, мне подарили немного лишнего времени. А единственное, что всем нам пригодится, — это немного больше времени.
Приятно было поговорить с тобой, Том. Надеюсь, ты будешь проводить больше времени с любимыми, и надеюсь когда-нибудь встретиться с тобой снова. Доброго утра!»
Когда он закончил, можно было услышать, как падает булавка. Даже ведущему несколько мгновений нечего было сказать. Думаю, он дал всем нам много пищи для размышлений. В то утро я собирался немного поработать, а потом пойти в спортзал. Вместо этого я поднялся наверх и разбудил жену поцелуем. «Давай, дорогая, я веду тебя и детей завтракать».
«С чего это вдруг?» — спросила она с улыбкой.
«Да ничего особенного. Просто мы давно не проводили воскресенье вместе с детьми. Слушай, а можем мы по дороге заехать в магазин игрушек? Мне нужно купить шарики».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Вам не нужно нести ещё и мой тюк
Фермер ехал по дороге в знойный летний день и повстречал маленького старого разносчика с тяжёлым тюком товара на спине. Бедняга выглядел совершенно измученным, еле передвигая ноги. Добрый фермер остановил лошадь и предложил усталому путнику подвезти его до города.
Они ехали вместе уже несколько минут, когда фермер заметил, что его спутник по-прежнему держит тяжёлый тюк на спине. «Друг мой, — сказал он, — почему бы вам не положить тюк в повозку и не устроиться поудобнее?»
«Сударь, вы добрый человек, и я не хочу злоупотреблять вашей добротой, — ответил скромный разносчик. — Довольно и того, что вы везёте меня в город, и за это я вам благодарен. Но вам не нужно нести ещё и мой тюк!»
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Чаевые за мороженое
В те времена, когда мороженое с сиропом стоило гораздо дешевле, десятилетний мальчик вошёл в кафе при гостинице и сел за столик. Официантка поставила перед ним стакан воды.
«Сколько стоит мороженое с сиропом?» — спросил он.
«Пятьдесят центов», — ответила официантка. Мальчик вытащил руку из кармана и принялся изучать монетки.
«А сколько стоит порция простого мороженого?» — спросил он.
Люди уже ждали столика, и официантка начала терять терпение. «Тридцать пять центов», — бросила она. Мальчик снова пересчитал монетки. «Я возьму простое мороженое», — сказал он.
Официантка принесла мороженое, положила счёт на стол и ушла. Мальчик доел мороженое, заплатил в кассе и вышел.
Вернувшись, официантка стала вытирать стол — и у неё перехватило горло от того, что она увидела. Там, аккуратно сложенные рядом с пустой вазочкой, лежали две монетки по пять центов и пять по одному: её чаевые.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
Письмо Матильды Ратенау
Самая сильная история о раскаянии, которую я знаю, касается Эрнста Вернера Техова, одного из трёх немецких правых террористов, убивших в 1922 году Вальтера Ратенау, министра иностранных дел Германии, еврея. Убийцами двигали политический экстремизм и антисемитизм.
Когда полиция схватила заговорщиков, двое покончили с собой; выжил только Техов. Три дня спустя Матильда Ратенау, мать убитого, написала матери Техова: «В невыразимом горе я протягиваю вам руку — вам, самой несчастной из женщин. Скажите вашему сыну, что во имя и в духе того, кого он убил, я прощаю, как может простить Б-г, если перед земным судьёй ваш сын полностью и чистосердечно признает свою вину, а перед Судьёй небесным раскается. Знай он моего сына, благороднейшего из людей, рождённых на земле, он скорее обратил бы оружие против себя. Пусть эти слова дадут покой вашей душе».
Примерно через семь лет Техов был освобождён из тюрьмы.
Годы спустя Техов встретил племянника Ратенау и признался ему, что его раскаяние и перемена начались с письма Матильды Ратенау. Он сказал: «Как фрау Ратенау победила себя, когда писала это письмо о прощении, так и я старался овладеть собой. Я лишь хотел получить возможность исправить зло, которое совершил».
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
Бельё соседки
Молодожёны Давид и Сара переехали в район Иерусалима — живописный, но совсем не похожий на то, к чему они привыкли в Америке. На следующее утро за завтраком Сара увидела, как соседка развешивает бельё во дворе.
«Бельё не очень-то чистое, — сказала она. — Она не умеет стирать как следует. Может быть, ей нужен порошок получше. Может, мне стоит ей что-нибудь сказать?» Давид промолчал.
Каждый раз, когда соседка развешивала бельё, Сара повторяла те же замечания. Примерно через месяц Сара с удивлением увидела на верёвке чистое, свежее бельё и сказала Давиду: «Смотри, она научилась стирать как следует. Интересно, кто её научил?»
Давид ответил: «Я встал сегодня пораньше и вымыл наши окна».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Цена лжи
Бедный еврей нашёл кошелёк, а в нём 700 долларов. В своей синагоге он прочитал объявление: богатый прихожанин потерял кошелёк и предлагает награду в 100 долларов. Он нашёл владельца и вручил ему кошелёк.
Богач пересчитал деньги и сказал: «Вижу, вы уже взяли себе награду».
«Что?» — сказал бедняк.
«В этом кошельке было 800 долларов, когда я его потерял».
Они стали спорить и в конце концов пришли к раввину. Каждый изложил своё дело. Богач закончил словами: «Ребе, надеюсь, вы верите мне».
«Конечно», — сказал раввин, и богач улыбнулся. Бедняк был раздавлен.
И тут раввин протянул кошелёк бедняку.
«Что вы делаете?!» — закричал богач.
«Вы, разумеется, честный человек, — ответил раввин, — и вы говорите, что в кошельке, который вы потеряли, было 800 долларов. Значит, так оно и было. Но если бы человек, нашедший этот кошелёк, был лжецом и вором, он вовсе не стал бы его возвращать. Выходит, этот кошелёк принадлежит кому-то другому. Если тот человек объявится, он получит деньги. А до тех пор кошелёк принадлежит тому, кто его нашёл».
«А как же мои деньги?» — спросил богач.
«Что ж, придётся подождать, пока кто-нибудь найдёт кошелёк с 800 долларами».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Засуха и забытые зонтики
Рассказывают об общине, страдавшей от жестокой засухи. Старейшины объявили день молитвы и поста в надежде пробудить милосердие Б-га.
Когда они уже входили в синагогу, маленькая девочка повернулась к отцу и сказала: «Папа, вы, взрослые, ведь на самом деле не верите, что эти молитвы помогут, правда?»
«Почему ты так говоришь?» — спросил отец.
«Ну, — сказала девочка, — никто из вас не взял зонтик».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Как мы бедны
Однажды отец из очень богатой семьи взял сына в поездку в деревню, чтобы показать ему, как бедно живут некоторые люди. Они провели пару дней на ферме очень бедной семьи.
По дороге домой отец спросил: «Сынок, как тебе поездка?»
«Было здорово, папа».
«Ты видел, какими бедными бывают люди?»
«О да», — сказал сын.
«И чему ты научился?»
Сын ответил: «Я узнал, что в нашем роскошном доме нельзя держать животных, а у них есть собаки и кошки, которым они очень рады. У нас бассейн до середины сада, а у них ручей, которому нет конца. У нас в саду привозные японские фонарики, а у них ночью звёзды. У нас маленький участок земли, чтобы жить, а у них поля до самого горизонта. У нас слуги, которые служат нам, а они служат другим. У нас стены вокруг владений, чтобы нас защищать, а у них друзья, которые их защищают».
Отец потерял дар речи. А сын добавил: «Спасибо, папа, что показал мне, как мы бедны».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Капитан — мой папа
Однажды мальчик играл один на берегу моря. Прохожий остановился и спросил, почему он не идёт играть с другими детьми на дальнем конце пляжа.
Малыш ответил, что ждёт, когда пройдёт корабль, чтобы помахать своим флажком капитану.
«Но здесь не проходят маленькие лодки, — сказал прохожий, — только большой танкер. Так почему бы тебе не пойти поиграть с другими детьми?»
«Нет, это именно тот корабль, которого я жду! — с жаром сказал мальчик. — Я жду, чтобы помахать флажком капитану этого танкера. А он помашет мне флагом в ответ».
«Глупости, — сказал прохожий. — Капитан этого корабля — очень важный человек. Сомневаюсь, что он вообще разглядит тебя с такого расстояния. Да и с чего бы ему вообще смотреть в эту сторону?»
«О, я знаю, что капитан не только будет меня искать, но и помашет мне в ответ», — уверенно сказал ребёнок.
«Откуда такая уверенность?»
«Потому что капитан — мой папа».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Тесс покупает чудо
Тесс было восемь лет, и она была не по годам смышлёной, когда услышала, как мама и папа говорят о её младшем брате Эндрю. Она знала только, что он очень болен и что деньги у них совсем закончились. В следующем месяце они переезжали в многоквартирный дом, потому что у папы не хватало денег и на счета врачей, и на дом. Спасти его теперь могла только очень дорогая операция, и, похоже, никто не собирался одолжить им денег. Она слышала, как папа сказал плачущей маме отчаянным шёпотом: «Теперь его может спасти только чудо».
Тесс пошла в свою комнату и достала из тайника в шкафу стеклянную банку из-под варенья. Она высыпала всю мелочь на пол и тщательно пересчитала. Даже три раза. Сумма должна была быть точной; ошибаться было нельзя.
Аккуратно сложив монеты обратно в банку и закрутив крышку, она выскользнула через заднюю дверь и прошла шесть кварталов до аптеки «Рексолл» с большой красной вывеской с индейским вождём над дверью. Она терпеливо ждала, пока аптекарь обратит на неё внимание, но он был слишком занят. Тесс пошаркала ногами, чтобы произвести шум. Ничего. Она прочистила горло самым противным звуком, какой только могла издать. Не помогло. Наконец она достала из банки четвертак и стукнула им по стеклянному прилавку. Это подействовало!
«Ну и что тебе нужно?» — раздражённо спросил аптекарь. «Я разговариваю с братом из Чикаго, которого сто лет не видел», — добавил он, не дожидаясь ответа.
«А я хочу поговорить с вами о моём брате, — ответила Тесс таким же раздражённым тоном. — Он очень, очень болен, и я хочу купить чудо».
«Прошу прощения?» — сказал аптекарь.
«Его зовут Эндрю, и у него в голове растёт что-то плохое, и папа говорит, что теперь его может спасти только чудо. Так сколько стоит чудо?»
«Мы здесь не продаём чудес, девочка. Мне жаль, но я не могу тебе помочь», — сказал аптекарь, немного смягчившись.
«Послушайте, у меня есть деньги, чтобы заплатить. Если не хватит, я достану остальное. Просто скажите, сколько это стоит».
Брат аптекаря был хорошо одетым человеком. Он наклонился и спросил девочку: «Какое чудо нужно твоему брату?»
«Я не знаю, — ответила Тесс, и глаза её наполнились слезами. — Я только знаю, что он очень болен и мама говорит, что ему нужна операция. Но папа не может за неё заплатить, и я хочу отдать свои деньги».
«Сколько у тебя есть?» — спросил человек из Чикаго.
«Один доллар и одиннадцать центов, — еле слышно ответила Тесс. — Это все мои деньги, но я могу достать ещё, если нужно».
«Надо же, какое совпадение, — улыбнулся он. — Доллар и одиннадцать центов: ровно столько стоит чудо для младших братьев». Одной рукой он взял её деньги, а другой — её варежку и сказал: «Отведи меня к себе домой. Я хочу посмотреть на твоего брата и познакомиться с родителями. Посмотрим, есть ли у меня чудо, которое тебе нужно».
Этим хорошо одетым человеком был нейрохирург. Операцию сделали бесплатно, и вскоре Эндрю снова был дома и шёл на поправку.
Мама и папа радостно обсуждали цепочку событий, которая привела их к этому. «Эта операция, — прошептала мама, — была настоящим чудом. Интересно, сколько бы она стоила?»
Тесс улыбнулась. Она точно знала, сколько стоит чудо: один доллар и одиннадцать центов… плюс вера маленького ребёнка.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
А если бы была?
Рассказывают о пожилой женщине в автобусе в Израиле, которая услышала, как две девушки сплетничают о своей подруге, недавно обручившейся с прекрасным молодым человеком. Чтобы скоротать время, они принялись перечислять недостатки своей обручённой подруги и гадать, как жених отреагирует, когда их обнаружит. Что он скажет, узнав, что она не умеет готовить и ни разу не мыла посуду? Сколько в нём останется любви, когда он выяснит, что она не может отложить ни копейки, редко чистит зубы, а в её комнате вечный беспорядок? Они визжали от смеха, представляя реакцию жениха.
Пожилая женщина наклонилась к ним и сказала: «Я невольно слышала ваш разговор и рада этому. Этот молодой человек — мой внук, и теперь, когда я знаю, какая ужасная у него невеста, я уговорю его расторгнуть помолвку».
Девушки пришли в ужас. Они и представить не могли, что их невинная болтовня принесёт такие горькие плоды их хорошей подруге. Они, запинаясь, поспешно взяли свои слова обратно, но пожилая женщина с улыбкой перебила их.
«Я не его бабушка, — сказала она. — Но что, если бы была?»
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Можно купить час твоего времени?
Иногда мы забываем, в чём на самом деле смысл жизни.
Человек вернулся с работы поздно, усталый и раздражённый, и застал у двери своего пятилетнего сына, который ждал его.
«Папа, можно задать тебе вопрос?»
«Да, конечно. Что такое?»
«Папа, сколько ты зарабатываешь в час?»
«Это не твоё дело. Зачем ты такое спрашиваешь?» — сердито сказал отец.
«Я просто хочу знать. Пожалуйста, скажи, сколько ты зарабатываешь в час?» — умолял малыш.
«Если тебе так нужно знать, я зарабатываю 20 долларов в час».
«А-а», — ответил малыш, опустив голову. Потом поднял глаза и сказал: «Папа, можно одолжить у тебя 10 долларов?»
Отец пришёл в ярость. «Если ты спрашивал только для того, чтобы занять денег на какую-то дурацкую игрушку или другую ерунду, то марш в свою комнату и спать. Подумай о том, почему ты такой эгоист. Я каждый день работаю долго и тяжело, и у меня нет времени на такие детские выходки».
Малыш тихо ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Отец сел и разозлился на вопросы сына ещё больше. Как он смеет задавать такие вопросы только ради того, чтобы выпросить денег?
Через час или около того он успокоился и задумался. Может быть, он был слишком суров с сыном. Может быть, тому действительно нужно было что-то купить на эти 10 долларов; он ведь и правда редко просил денег. Отец пошёл в комнату мальчика и открыл дверь.
«Ты спишь, сынок?»
«Нет, папа, я не сплю».
«Я подумал. Наверное, я был слишком строг с тобой. День был долгий, и я сорвал на тебе своё раздражение. Вот 10 долларов, которые ты просил».
Малыш сел в кровати, улыбаясь. «Ой, спасибо, папа!» Потом он полез под подушку и достал несколько смятых купюр. Увидев, что у мальчика уже есть деньги, отец снова начал сердиться. Малыш медленно пересчитал свои деньги и посмотрел на отца.
«Зачем тебе ещё деньги, если у тебя уже есть?» — проворчал отец.
«Потому что мне не хватало, а теперь хватает, — ответил малыш. — Папа, у меня теперь 20 долларов. Можно купить час твоего времени? Пожалуйста, приходи завтра домой пораньше. Я хочу поужинать с тобой».
Источник: A parable, from Rabbi Labkowski's story collection
Менора в окне
Ашгаха пратит, Б-жественное провидение, играет главную роль в жизни каждого из нас. Иногда нужны яркие огни меноры, воссоединяющей семью, чтобы мы это увидели.
Рядовой Виннегер служил в американской армии, когда она шла через Европу в конце Второй мировой войны. Его часть направили в европейскую деревню с приказом взять её под контроль, разыскать скрывающихся нацистов и помогать жителям, чем только можно.
Однажды ночью Виннегер был в патруле и увидел фигуру, бегущую через поле прямо за деревней. Он крикнул: «Стой, стрелять буду!» Фигура нырнула за дерево. Виннегер ждал. Наконец фигура вышла и, решив, что Виннегера рядом уже нет, подошла к месту у большого дерева и начала копать. Виннегер подождал, пока копание закончится и фигура снова двинется, затем вышел и снова крикнул: «Стой, стрелять буду!» Фигура побежала. Виннегер решил не стрелять, а поймать беглеца, вскоре догнал его и повалил на землю.
К своему удивлению, он обнаружил, что поймал мальчика. В борьбе из рук мальчика выпала богато украшенная менора. Виннегер поднял её, а мальчик попытался выхватить её обратно, крича: «Отдай! Она моя!» Виннегер заверил мальчика, что он среди друзей; более того, он сам еврей. Мальчик, только что переживший несколько лет Катастрофы и побывавший в концлагере, не доверял никому в форме. Его заставили смотреть, как расстреливают его отца. Он понятия не имел, что стало с его матерью.
В последующие недели Виннегер взял мальчика, которого звали Давид, под своё крыло. По мере того как они сближались, сердце Виннегера всё больше тянулось к нему, и он предложил Давиду поехать с ним в Нью-Йорк. Давид согласился, и Виннегер оформил все необходимые бумаги и официально усыновил его.
Виннегер был активным членом еврейской общины Нью-Йорка. Его знакомый, хранитель Еврейского музея на Манхэттене, увидел менору и сказал Давиду, что это очень ценная, историческая европейская менора, которой стоило бы поделиться со всей еврейской общиной. Он предложил Давиду за неё 50 000 долларов. Но Давид отказался от щедрого предложения, сказав, что менора была в его семье больше 200 лет и никакие деньги не заставят его её продать.
Когда пришла Ханука, Давид и Виннегер зажгли менору в окне своего дома в Нью-Йорке. Давид поднялся к себе заниматься, а Виннегер остался внизу, в комнате с менорой.
В дверь постучали. Виннегер открыл и увидел женщину с сильным немецким акцентом. Она сказала, что шла по улице и увидела в окне менору. Когда-то в её семье была точно такая же, и она никогда не видела другой подобной. Можно ли ей войти и посмотреть поближе? Виннегер пригласил её войти и сказал, что менора принадлежит его сыну, который, возможно, расскажет ей о ней больше. Он поднялся наверх и позвал Давида.
Когда Давид спускался по лестнице и увидел её, он закричал: «Мама!» Увидев его, она разрыдалась. Она вновь обрела сына, которого считала погибшим. Они были единственными выжившими из всей семьи, и хотя каждый из них верил, что другого больше нет, они снова встретились, и менора подарила ещё одно ханукальное чудо.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed (from Rabbi Labkowski's story collection)
Уголёк, покинувший огонь
Жил-был человек по имени Авраам, который всегда приходил в синагогу, молился с миньяном, ходил на уроки Торы и помогал, где нужно.
И вот однажды он перестал приходить. Ему казалось, что он перерос толпу и хочет расти сам, с книгой, дома.
Раввин пришёл к нему. Он увидел Авраама у камина и ничего не сказал. Взял щипцы, вынул из огня один раскалённый уголёк и положил его отдельно.
Остальные угли продолжали ярко гореть. Одинокий уголёк мигнул, потускнел и погас.
Раввин кивнул на прощание и ушёл.
Авраам понял. В следующую субботу он снова был в синагоге.
Личностный рост важен. Но пламя горит ярче рядом с другими, и вместе мы согреваем друг друга.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Почему мы шагаем в сторону у двери
В одной синагоге все входили совершенно одинаково. Поднимались по ступеням, кланялись, делали три шага влево, три шага вперёд, снова кланялись, делали три шага вправо и только потом входили.
Год за годом все так делали.
Новый прихожанин наконец спросил почему. «Это просто правильный способ входить в синагогу», — ответили ему. Он не поверил и спросил самого старого прихожанина.
Старик улыбнулся. «Много лет назад синагогу ремонтировали. Леса загораживали дверь, и чтобы войти, нужно было пригнуться под доской и шагнуть влево и вправо. Как и всякий ремонт, он тянулся вечно. К тому времени, когда леса убрали, пригибание и шаги в стороны стали нашим минхагом, нашим обычаем.»
Это мягкое напоминание иногда спрашивать себя, почему мы делаем то, что делаем. Одни обычаи полны глубокого смысла. Другие просто старые строительные леса.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Честный заключённый
Рассказывают, что Фридрих II, король Пруссии XVIII века, однажды посетил тюрьму в Берлине и беседовал с заключёнными.
Один за другим они падали на колени, жаловались на судьбу и клялись, что невиновны.
Только один человек молчал. Король заинтересовался. «Эй, ты, — сказал он. — За что ты здесь?»
«За вооружённый грабёж, Ваше Величество.»
«И ты виновен?»
«Полностью, Ваше Величество. Я заслужил своё наказание.»
Король ударил тростью об пол. «Начальник тюрьмы! Немедленно освободите этого виновного. Я не хочу, чтобы он развращал здесь всех этих прекрасных невинных людей!»
Как бы ни обстояло дело с историей, этот рассказ указывает на истину о тшуве. Она начинается, когда мы перестаём оправдываться и просто говорим: «Я был неправ». С этой честности начинается свобода.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
«Я буду её лёгкими»
Мужчина, потерявший обе ноги на мине во Вьетнаме, в жаркий летний день работал в гараже, когда услышал женские крики из соседнего дома.
Он покатил коляску на звук, но густые кусты преградили путь. Тогда он выбрался из коляски и пополз по земле, как бы ни было больно. «Я должен был успеть», — рассказывал он потом.
На заднем дворе на дне бассейна лежала маленькая девочка. Она родилась без рук и не умела плавать. Он вытащил её. Она не дышала, пульса не было. Пока мать звала на помощь, он начал делать искусственное дыхание.
«Не волнуйтесь, — сказал он перепуганной матери. — Я был её руками, чтобы выбраться из воды. Теперь я её лёгкие. Вместе мы справимся».
Через несколько секунд девочка закашлялась и заплакала.
Мать спросила, как он мог быть так уверен. Он ответил, что не был уверен. Но много лет назад, раненый и одинокий в поле, он услышал от вьетнамской девочки, тащившей его в деревню: «Всё хорошо. Ты будешь жить. Я буду твоими ногами». Эти слова вернули ему надежду, и ему захотелось подарить её другому.
Бывают минуты, когда никто не может устоять в одиночку, и тогда доброе слово и готовые помочь руки значат всё.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Каждое слово как Биг-Бен
Во время Второй мировой войны Би-би-си передавала новости жителям оккупированной нацистами Европы. Каждая передача начиналась с боя Биг-Бена, живьём из Лондона, и для миллионов слушателей этот звук означал свободу.
Рассказывают, что у этого звука была скрытая опасность. Немецкие учёные, как говорят, заметили, что тон боя слегка меняется в зависимости от лондонской погоды, и передали эти данные бомбардировщикам. Когда британская разведка узнала об этом, живой бой заменили записью.
Историки считают, что подробность про погоду, скорее всего, легенда. Верно другое: в 1944 году Би-би-си действительно заменила живой Биг-Бен записью, чтобы враг не мог по передаче узнать, что происходит над Лондоном. Даже один удар часов, оказывается, несёт больше, чем мы думаем.
Именно этот вывод делает раввин. Наши слова похожи на этот бой. Мы произносим что-то за десять секунд, а через десять лет это всё ещё звучит, как рана или как подарок, у людей, далёких от того места, где мы говорили.
Поэтому Амида, главная безмолвная молитва, начинается с просьбы: «Б-же, открой мои уста, и мой рот возвестит Твою хвалу». Мы просим помощи даже для того, чтобы говорить хорошо.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Морпехи и ириски «Тутси Ролл»
В конце 1950 года, во время Корейской войны, тысячи американских морских пехотинцев оказались в окружении намного превосходящих сил у водохранилища Чосин в Северной Корее. По ночам температура падала намного ниже нуля. Еда замерзала, моторы отказывали, припасы сбрасывали на парашютах.
Рассказывают, что морпехи запрашивали помощь по радио шифром, на случай если враг слушает. «Тутси Ролл» означало миномётные снаряды. Но человек на другом конце, по этой истории, не получил шифровальную таблицу и понял просьбу буквально. Через несколько дней с неба спустились ящики конфет «Тутси Ролл».
К общему удивлению, конфеты оказались подарком. Они быстро оттаивали, помещались в карман, давали энергию и поднимали дух. Некоторые даже размягчали их над огнём, чтобы заделывать дыры в машинах. Бойцы прорвались из ловушки, а потом много лет ветераны собирались и угощали друг друга «Тутси Роллами» в память об этом.
Историк усомнился, что сброс действительно был таким, и говорит, что конфеты просто часто попадали в армейские поставки. Поэтому мы рассказываем это как известную историю, а не доказанное событие.
В учении хасидизма есть название для событий, которые выглядят как ошибка, а оказываются именно тем, что было нужно: личное Провидение, участие Всевышнего в мелочах нашей жизни.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Брандайс и профессор
Есть известная история о Луисе Брандайсе, блестящем еврейском юристе, который позже стал судьёй Верховного суда США. Когда он учился на юридическом факультете Гарварда, как рассказывают, один профессор по фамилии Питерс смотрел на него свысока, потому что он был евреем.
Однажды Питерс обедал, а Брандайс подсел к нему с подносом. «Мистер Брандайс, — усмехнулся профессор, — свинья и птица не едят за одним столом».
«Не беспокойтесь, профессор, — спокойно ответил Брандайс. — Я улечу». И пересел за другой стол.
В ярости Питерс попытался ещё раз на экзамене. «Если бы вы нашли на улице два мешка, один с мудростью, другой с деньгами, какой бы взяли?»
«Конечно, деньги», — сказал Брандайс.
«Совсем как еврей, — ухмыльнулся профессор. — Я бы взял мудрость».
«Каждый берёт то, чего ему не хватает», — пожал плечами Брандайс.
В конце концов профессор нацарапал на его работе одно слово, «идиот», и вернул её. Брандайс встал, подошёл и вежливо сказал: «Профессор, вы расписались на моей работе, но забыли поставить оценку».
Эта история ходит как правдивая, но её нет ни в одной биографии Брандайса, и мы не можем подтвердить, что так было. Мы храним её как притчу о достоинстве и находчивости перед лицом предубеждения.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Царь и бабочка
Жил-был царь, умевший читать мысли, и он очень этим гордился. Каждую неделю он собирал подданных и хвастался своим даром.
Однажды он заметил в глубине зала старика в лохмотьях. «Я тоже читаю мысли, — сказал старик, когда его привели. — Но мой дар от Б-га, и я им не хвастаюсь».
Разгневанный царь ушёл за занавес и вернулся со сжатым кулаком. «Что у меня в руке?» «Камень, — сказал старик. — Драгоценный. Крошечный алмаз». Так и было.
Царь попробовал снова, взяв из сахарницы одну крупинку. Старик назвал её сразу. В толпе зашептались, что царь встретил достойного соперника.
Тогда царь придумал ловушку. Он поймал бабочку и зажал её в ладони. «Жива или мертва?» Если старик скажет «жива», царь сожмёт руку. Если «мертва», раскроет ладонь, и бабочка улетит.
Старик долго смотрел царю в глаза. «Это в твоих руках, царь, — сказал он. — Будет ли она жить, зависит от тебя».
Так и с нами. Наши слова, наше время и наша доброта у нас в руках, и что будет дальше, решаем мы.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Мальчик и забор
Жил-был мальчик с ужасным характером. Однажды отец дал ему мешочек гвоздей. «Каждый раз, когда ты выйдешь из себя, — сказал он, — забивай один гвоздь в задний забор».
В первый день мальчик забил пятьдесят гвоздей. Но в следующие недели их число уменьшалось. Он понял, что сдерживать гнев легче, чем забивать столько гвоздей. И наконец настал день, когда он ни разу не вспылил.
Отец улыбнулся. «Теперь, — сказал он, — в каждый день, когда ты сдерживаешься, вытаскивай по одному гвоздю».
Дни шли, и наконец мальчик сказал отцу, что все гвозди вытащены.
Отец взял его за руку и подвёл к забору. «Ты молодец, сынок. Но посмотри на дыры. Забор уже не будет прежним. Когда ты говоришь в гневе, слова оставляют такие следы. Можно попросить прощения, и рана может зажить, но шрам останется».
Наши мудрецы говорили похожее: слова могут ранить как меч. Прежде чем заговорить, можно вдохнуть поглубже. А если мы обидели человека, можно попросить прощения, и сделать это искренне.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Рыбак, которому хватало
Рыбак причалил к берегу в восемь утра с наполовину пустым трюмом. Прохожий спросил, почему он вернулся так рано.
«Я поймал достаточно на сегодня», — сказал рыбак.
«А чем займётесь остаток дня?»
«Покурю трубку, побуду с семьёй, насладлюсь тишиной».
«Почему бы не остаться подольше и не заработать больше?»
«А что я буду делать с большими деньгами?»
«Купите вторую лодку, потом целый флот».
«А потом?»
«Потом станете по-настоящему богаты».
«А что я буду делать, когда разбогатею?»
«Ну, сможете рано уйти на покой».
«А что я буду делать тогда?»
Прохожий замялся. «Тогда будете делать что хотите. Немного рыбачить, курить трубку, быть с семьёй, наслаждаться тишиной».
«Это, — сказал рыбак, — я и так делаю».
Наша традиция не велит бросать работу. Но она даёт нам Шаббат, один день в неделю, когда мы откладываем инструменты и радуемся тому, что уже имеем. Как спрашивают мудрецы: кто богат? Тот, кто доволен своей долей.
Источник: A well-known story, first written by Heinrich Böll in 1963
Сад, которому дали свободу
Два друга говорили о воспитании детей. Один сказал, что не верит в религиозное образование для своих детей. «Их разум должен быть свободным, — объяснял он. — Вырастут и сами выберут».
Друг не стал спорить. Он только сказал: «Пойдём, покажу тебе свой сад».
Гость вышел вслед за ним, ожидая увидеть розы и фруктовые деревья. Вместо этого он увидел заросли сорняков, колючек и высокой травы.
«Это не сад, — удивился он. — Тут одни сорняки!»
«Видишь ли, — спокойно ответил хозяин, — я не хотел ущемлять свободу своего сада. Я позволил ему самому выбирать, что расти».
Гость понял. Сад не становится красивым, если его оставить в покое. Кто-то должен сажать, поливать и выпалывать. Сорнякам помощь для роста не нужна.
Так и с сердцем ребёнка. Если мы не дадим детям еврейских ценностей, историй, Шаббата и чувства принадлежности, мир охотно заполнит пустоту чем-то другим. Дать ребёнку корни — значит не отнять свободу, а дать ему из чего выбирать.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Сделка всей жизни
Бизнесмену предложили сделку всей жизни: сорок миллионов фунтов, если он за два дня прилетит в Австралию и лично подпишет контракт.
Он позвонил турагенту. Все рейсы были заняты на три дня вперёд. Он обзвонил других агентов, позвонил в авиакомпанию, пытался нанять частный самолёт. Ничего. В панике он помчался в аэропорт в надежде на место по листу ожидания, и снова неудача.
Наконец он заплатил члену экипажа двадцать тысяч фунтов, чтобы тот разрешил ему спрятаться в туалете самолёта на двадцать пять часов полёта.
И вот он сидел в крошечной тесной кабинке, а каждые несколько минут кто-то стучал в дверь.
А в первом классе сидел миллионер, такой богатый, что ему нечего было делать, кроме как летать по свету ради удовольствия.
Теперь спросите себя: кто из них был счастливее?
Ответ еврейской мудрости дали мудрецы: «Кто богат? Довольный своей долей». Богатство — благословение, и нет ничего плохого в том, чтобы его зарабатывать. Но кто не доволен, тот не богат, а кто не умеет отдыхать, тот не может радоваться заработанному. В этом часть подарка Шаббата.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
«Б-г сейчас здесь»
Отец, желавший, чтобы его маленький сын вырос без веры, придумал хитрый план. Однажды ночью, пока мальчик спал, он написал на изголовье его кровати по-английски три слова: «G-d is nowhere», то есть «Б-га нигде нет».
Утром малыш проснулся и стал читать по слогам, как делают дети, только учащиеся читать.
И вдруг его лицо засияло. Он выпрыгнул из кровати и прибежал к отцу, крича от радости: «Папа, папа! Смотри, что написано на моей кровати! Тут написано: „Б-г сейчас здесь!“»
То, что отец видел как пустоту, ребёнок увидел как присутствие. Те же буквы, та же фраза, но совершенно другой смысл, в зависимости от того, как мы выбираем смотреть.
Еврейская традиция говорит то же самое. Баал Шем Тов учил, что Всевышний находится везде, в каждом месте и в каждый миг. Если открыть глаза, как ребёнок, мы, возможно, увидим, что весь мир полон Им, и что Он сейчас и всегда здесь.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Стрелок, который рисует потом
Дубненский Магид, рабби Яаков Кранц, жил в Восточной Европе в XVIII веке и был любим за притчи, которыми оживлял Тору. Люди спрашивали, как ему всегда удаётся найти идеальную историю для каждого урока.
Он ответил собственной историей.
Один человек шёл по лесу и заметил на многих деревьях нарисованные мишени. Ровно в центре каждой торчала стрела. Он был потрясён. Кто же этот безупречный стрелок?
Вдруг он увидел маленького мальчика с луком в руке. «Ты не знаешь, кто пускал эти стрелы?» — спросил он.
«Я», — ответил мальчик.
Человек не поверил. «Как?»
«Очень просто, — сказал мальчик. — Сначала я пускаю стрелу. А потом рисую вокруг неё мишень».
«Так и я, — улыбнулся Магид. — Сначала я решаю, какой урок хочу преподать, а потом строю вокруг него историю. А поскольку в каждом жизненном событии есть урок, истории у меня никогда не кончаются».
Эта история напоминает: если смотреть внимательно, всё, что мы встречаем за день, разговор, мелкая неприятность, минута красоты, может чему-то научить, если мы готовы нарисовать мишень вокруг этого.
Источник: Wikipedia, "Jacob ben Wolf Kranz" (the Dubno Maggid)
Старый Уорик и команда
Один человек заблудился на сельской дороге. Потянувшись за картой, он съехал с дороги и угодил в грязный кювет. Сам не пострадал, но машина увязла глубоко.
Он дошёл до ближайшей фермы и попросил помощи. «Уорик вас вытащит», — сказал фермер и показал на усталого старого мула в поле.
Человек посмотрел на мула с сомнением. Но другой идеи у него не было.
Фермер запряг мула в машину, взмахнул вожжами и крикнул: «Тяни, Фред! Тяни, Джек! Тяни, Тед! Тяни, Уорик!» И старый мул вытащил машину из кювета.
Изумлённый водитель поблагодарил, погладил мула и спросил: «Почему вы выкрикивали столько имён перед Уориком?»
Фермер улыбнулся. «Старый Уорик почти слепой. Пока он верит, что он часть команды, ему не трудно тянуть».
Многие из нас тянут чуть сильнее, когда чувствуют, что принадлежат к чему-то. Для этого и существует община. В еврейской общине, как и в любой, никто не тянет в одиночку, и каждый нужен. Мудрецы сказали просто: весь Израиль ответственен друг за друга.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Дуб и картофель
Известный бизнесмен записывал сына в знаменитый университет. Он просмотрел длинный каталог курсов и нахмурился.
«Неужели мой сын должен пройти все они? — спросил он декана. — Нельзя ли короче? Он хочет закончить побыстрее».
«Конечно, он может пройти сокращённый курс, — ответил декан. — Это зависит от того, кем он хочет стать».
И добавил с улыбкой: «Когда Всевышний хочет создать дуб, Он тратит двадцать лет. А на картофелину Ему хватает двух месяцев».
Самое важное в жизни, характер, мудрость, сильная еврейская душа, нельзя ускорить. Воспитание ребёнка не спринт, и наш собственный рост тоже. Тора говорит о человеке, «подобном дереву, посаженному у потоков воды»: он растёт медленно и верно и приносит плоды в своё время.
Стоит спросить себя, что мы растим: быстрый картофель или дуб, который простоит поколения.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Сказка на коленях
Успешный бизнесмен завёл правило каждый вечер находить время и читать маленькой дочке сказку на ночь. Это было лучшее время дня для неё и для него.
На одной неделе он был особенно занят: встречи и поздние вечера в офисе. Он не хотел её огорчать и придумал решение. Он записал на плёнку несколько сказок, чтобы она каждый вечер слушала его голос перед сном.
На следующий вечер малышка спустилась вниз с подушкой в руках.
«Папа, — сказала она, — прочитай мне, пожалуйста, сказку».
«Но, милая, я записал тебе сказку. Она на плёнке».
Она серьёзно посмотрела на него. «Да, папа. Но магнитофон не может посадить меня на колени и обнять».
Он отложил работу, поднял её на руки и прочитал сказку.
Дети измеряют любовь не минутами записи, а присутствием. Наши мудрецы учат, что отдать человеку всё своё внимание — одно из величайших проявлений доброты. За субботним столом многие семьи заново открывают это: телефоны в сторону, и все вместе.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Заставь его захотеть пить
Молодой продавец был расстроен. Он только что потерял важную сделку, над которой работал несколько недель. Он пошёл к своему начальнику.
«Наверное, это подтверждает поговорку, — вздохнул он. — Коня можно подвести к воде, но нельзя заставить его пить».
Начальник по-доброму покачал головой. «Сынок, дам тебе совет. Твоя работа не в том, чтобы заставить его пить. Твоя работа — сделать так, чтобы он захотел пить».
Молодой человек долго думал над этим. С тех пор его работа изменилась. Он перестал давить и стал спрашивать, чего клиенты действительно хотят.
То же относится к воспитанию детей и к тому, как мы делимся наследием с другом. Нельзя заставить человека полюбить Шаббат или Тору. Но можно показать, как это красиво, дать попробовать тёплую халу, услышать мелодию, увидеть сияющие свечи. Когда человек жаждет, он сам находит дорогу к воде.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Когда братья ведут себя как братья
Два брата много лет не разговаривали. Давно между ними что-то встало, и никто не хотел сделать первый шаг.
Однажды к одному из них приехал в гости их пожилой отец. Другой брат, узнав, что отец в городе, пришёл повидаться. Но, войдя, он совершенно проигнорировал брата, словно того не было.
Он подошёл к отцу и тепло поздоровался. Старик смотрел на него пустым взглядом.
«Отец, ты меня не узнаёшь? — спросил сын, потрясённый. — Я твой сын».
«Правда? — тихо ответил отец. — Тогда ты мой сын лишь потому, что я гощу у твоего брата, а ты обращаешься с ним как с чужим. Когда вы будете вести себя друг с другом как братья, я буду вести себя как ваш отец».
Эту историю рассказывают в Грозные дни, когда мы взываем ко Всевышнему: «Авину Малкену», «Отец наш, Царь наш». Мы просим Его относиться к нам как любящий отец. Но отец чувствует себя отцом, только когда его дети в мире друг с другом. Наши отношения с Б-гом и друг с другом неразделимы.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Один глаз на дорогу
Рассказывают, что Моше Даян, знаменитый израильский генерал с чёрной повязкой на одном глазу, однажды был остановлен за превышение скорости.
Полицейский сразу узнал его. «Генерал, — сказал он, — такой человек, как вы, должен подавать пример. Я обязан выписать штраф».
Даян спокойно посмотрел на него. «Офицер, вы видите, что у меня только один глаз. Скажите, на что мне его направить: на спидометр или на дорогу?»
Ответ смешной, но в нём есть настоящий урок. Многие из нас так пристально следят за спидометром, то есть за тем, как быстро мы едем и как выглядим на фоне других, что забывают смотреть на дорогу впереди.
Как мы идём, важно. Но куда мы идём, ещё важнее. Время от времени стоит поднять глаза и спросить себя: туда ли мы направляемся, куда на самом деле хотим прийти?
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Слон и маленькая цепь
Вы когда-нибудь видели цирковых слонов? Слон весит несколько тонн, но спокойно стоит, привязанный тонкой цепью к маленькому деревянному колышку. Одним шагом он мог бы порвать цепь и уйти. Почему же он этого не делает?
Вот как объясняет это притча. Когда слон был слонёнком, его привязали такой же цепью. Он тянул и тянул изо всех своих маленьких сил, но колышек не поддавался. После многих дней попыток он сдался.
И тогда произошло нечто тихое. Слон поверил, что цепь не разорвать. Он вырос в великана, но память о первых неудачах осталась. Он больше не проверяет цепь, потому что уверен: ответ «нет».
Многие ли из нас привязаны к такому маленькому колышку? Когда-то, в молодости или будучи не готовыми, мы попробовали что-то, не получилось, и мы решили, что никогда не сможем. Может быть, это было научиться молиться, соблюдать Шаббат, прощать или меняться.
Мудрецы учат: человек никогда не слишком стар, чтобы начать, и никогда не слишком слаб, чтобы попробовать снова. Потяните цепь ещё раз. Возможно, вы сильнее, чем думаете.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Ты знаешь псалом, а я знаю Пастыря
На концерте всемирно известного певца попросили исполнить 23-й псалом, «Господь — Пастырь мой». Он спел великолепно. Его голос взлетал, каждая нота была безупречна, и зал встал, взорвавшись аплодисментами.
Тогда в конце зала поднялся пожилой еврей. Голос у него был не отточенный, а хриплый и надтреснутый, и в нескольких словах он запнулся. Но когда он читал псалом, люди начали плакать. К концу плакал весь зал.
Потом певец подошёл к нему в недоумении. «Я не понимаю, — сказал он. — Я спел прекрасно, мне аплодировали. Вы прочли, и люди плакали. В чём разница?»
Старик мягко улыбнулся. «Всё просто, — сказал он. — Вы знаете псалом. А я знаю Пастыря».
Молитве не нужен красивый голос или безупречное произношение. Сердца открывает то, насколько близким мы чувствуем Того, к Кому обращаемся. Когда мы молимся как ребёнок, говорящий с любящим родителем, даже несколько простых слов доходят до небес.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Глухой муж и слепая жена
Рассказывают об одной паре, которая много лет прожила счастливо, хотя на первый взгляд они совсем не подходили друг другу.
Муж был далеко не красавец, а жена была остра на язык и ворчала с утра до вечера. Но жена была слепой, а муж глухим. Она представляла рядом с собой высокого красавца. А когда она ворчала, он воображал, что она говорит ему что-то ласковое.
Однажды муж прочёл о враче, который лечит даже самые тяжёлые недуги. «Пойдём, — решили они. — Зачем жить с меньшим, чем можно иметь?»
Операции прошли успешно. Муж стал слышать, а жена видеть.
И через несколько недель их брак распался. Она увидела мужа, за которого на самом деле вышла замуж, а он наконец услышал, что она на самом деле говорила.
Эта притча вызывает улыбку, но смысл у неё серьёзный. Мы часто думаем: «Вот если бы обстоятельства были другими, всё было бы лучше». Но жизнь не всегда улучшается от перемены обстоятельств. Вс-вышний дал каждому из нас определённые силы и слабости. Наша задача — сделать лучшее из того, что есть, и добрее смотреть на людей рядом, со всеми их недостатками.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Последний дом, который он построил
Моше был мастером-строителем. Всё, что он строил, стояло прочно, и люди приезжали издалека полюбоваться его работой.
Когда пришло время уходить на пенсию, он сказал своему начальнику, подрядчику, что ждёт долгого заслуженного отпуска с женой. Но в последнюю неделю подрядчик пришёл с одной просьбой. «Ещё один дом, Моше. Нет человека, которому я доверяю больше».
Моше согласился, но мыслями он уже был в отпуске. Впервые в жизни он стал халтурить: мерил небрежно, брал плохие материалы, спешил. Дом получился в трещинах и скрипах, такой, что не выдержит первой бури.
Когда дом был готов, подрядчик пожал ему руку. «Моше, ты столько лет отлично работал. Этот дом мой подарок тебе». И протянул ключ.
Моше построил дом для себя самого.
Наши мудрецы учат, что то, как мы поступаем с другими, возвращается к нам. Забота о родителях, о семье и об общине это дом, в котором мы однажды будем жить.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Кот на крыше
Фил никогда не брал отпуск. Он заботился о пожилой маме и о любимом коте, и наконец семья уговорила его уехать надолго. Брат пообещал присмотреть за обоими.
В первый же день Фил позвонил узнать про кота. «Мне очень жаль, кот погиб. Выбежал на дорогу».
Фил был убит горем. «Ты должен научиться сообщать плохие новости, сказал он. Ты мог бы подготовить меня. Сначала: “Кот на крыше”. Назавтра: “Никак не можем снять кота”. Потом: “Прости, он упал”. Так я бы понял, что что-то случилось».
Брат извинился и обещал исправиться.
«А теперь, сказал Фил, как мама?»
Повисла долгая пауза. «Ну, сказал брат, мама на крыше».
Урок: доброта важна, но важна и ясность. Если мы так осторожничаем, что нас никто не понимает, мы никому не помогаем. Говорите мягко, но честно.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Две буквы йуд
Маленький мальчик начал учить Хумаш в хедере. Ему объяснили, что две буквы йуд, написанные рядом, означают святое имя Всевышнего, и теперь, увидев их, он говорил «Hashem».
Однажды, читая вслух, он закончил каждый стих словом «Hashem». Учитель остановил его: «Почему ты так читаешь?»
Мальчик показал: «Смотри, ребе, в конце каждого стиха две йуд!» Он увидел две точки, как двоеточие, которыми отмечен конец стиха.
Учитель улыбнулся. Эти точки не имя Б-га, объяснил он, но мальчик заметил чудесное. Йуд может означать и «ид», еврея. Когда двое евреев стоят рядом, как друзья и равные, между ними пребывает Присутствие Б-га. Но когда один стоит над другим и смотрит на него свысока, две йуд просто конец стиха. Свет гаснет.
Эту историю рассказывают в хасидской традиции, часто от имени рабби Нафтали из Ропшица, учившего: где есть настоящее единство, там Б-г.
Источник: A story told in Chassidic tradition
Пиши на песке, высекай на камне
Двое друзей шли через пустыню. По дороге они поссорились, и один ударил другого по лицу.
Тот, кого ударили, промолчал. Он опустился на колени и написал на песке: «Сегодня мой лучший друг ударил меня».
Они пошли дальше и дошли до оазиса, где решили искупаться. Тот, кого ударили, застрял в трясине и начал тонуть. Другой вытащил его и спас ему жизнь.
Придя в себя, он взял камень и высек на нём: «Сегодня мой лучший друг спас мне жизнь».
Друг, который его ударил, спросил: «Почему первое ты написал на песке, а второе высек на камне?»
Он ответил: «Когда нас обижают, это надо писать на песке, чтобы ветер прощения стёр написанное. А когда нам делают добро, это надо высекать в камне, где его никакой ветер не сотрёт».
Тора велит любить ближнего и не держать обиду. Эта история показывает как: пусть обиды забываются, а добро помнится.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Мальчик с книгами
В одну из пятниц девятиклассник заметил одноклассника Кайла, который нёс домой все свои книги. «Ну и ботаник», подумал он и пошёл дальше.
Потом он увидел, как компания ребят выбила книги из рук Кайла и повалила его в грязь. Очки упали в траву. Мальчик увидел грусть в глазах Кайла, подбежал, помог найти очки и собрал книги. Они разговаривали всю дорогу домой. Кайл оказался весёлым и добрым, и они стали лучшими друзьями.
Годы спустя, на выпускном, Кайл как лучший ученик выступил с речью. Он поблагодарил родителей и учителей, а потом сказал, что лучший подарок это быть другом. И рассказал о дне их знакомства. Он собирался в те выходные покончить с собой, потому и нёс вещи домой. Один добрый мальчик, который просто остановился помочь, изменил его решение.
Друг смотрел на него в изумлении. Он ничего не знал.
История напоминает, что маленький добрый поступок может изменить жизнь, и мы редко знаем, как много он значит. Наши мудрецы говорят: спасший одну жизнь спас целый мир. Часто всё начинается с того, что мы просто останавливаемся помочь.
Если вам или вашему близкому тяжело, пожалуйста, обратитесь к тому, кому вы доверяете. Раввин всегда готов выслушать.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Кирпич и «Ягуар»
Успешный молодой руководитель ехал по тихому району на новом «Ягуаре», чуть быстрее, чем следовало. Он следил, не выскочат ли дети из-за припаркованных машин. Никто не выскочил. Но вдруг в боковую дверь ударил кирпич.
Он резко затормозил, сдал назад и выскочил из машины. Схватил первого попавшегося мальчика и прижал к машине. «Что ты творишь? Это новая машина, этот кирпич обойдётся мне в целое состояние!»
«Пожалуйста, мистер, простите, сказал мальчик со слезами на щеках. Я не знал, что делать. Никто не останавливался». Он показал рукой. «Это мой брат. Он скатился с тротуара и упал с коляски, а я не могу его поднять. Помогите, пожалуйста!»
Мужчина с трудом проглотил ком в горле. Он поднял брата мальчика обратно в коляску, платком вытер ссадины и убедился, что всё в порядке. «Спасибо, и да благословит вас Б-г», сказал мальчик.
Он смотрел, как они идут домой. Назад к машине он шёл долго и медленно. Вмятину он так и не починил. Она напоминала ему: не мчись по жизни так быстро, чтобы кому-то пришлось бросать в тебя кирпич.
Иногда Б-г шепчет нам. Если мы не слушаем, мы можем услышать Его громче.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Шофар для детей
Эту историю рассказывают каждый год перед Рош а-Шана. Она тяжёлая, и рассказывают её с глубоким уважением.
Говорят, что накануне Рош а-Шана в Освенциме группа еврейских детей сидела, сбившись в кучу в бараке, и шёпотом разговаривала. Они знали, что их ждёт. Один из них, быть может, лет восьми, сказал: «Завтра Рош а-Шана. Мы должны услышать шофар, пока не поздно».
В мужской барак тайно передали весть, где раввину удалось спрятать шофар. Наутро, с большим риском, раввин пришёл и протрубил для детей.
Когда последний звук затих, один из детей сказал: «Ребе, мы хотим, чтобы вы знали: мы умрём, веря в Б-га».
Эту историю рассказывают но без имён и дат, и мы не можем её подтвердить. Её рассказывают, чтобы напомнить нам о чистой вере еврейских детей и о родителях и учителях, давших её им. Во что бы мы ни верили, нас просят слушать шофар и помнить.
Источник: A well-known story; its details cannot be confirmed
Вдохновение
Вернуть то, что твоё по праву
Раввин Залман Гольдштейн рассказывает эту историю о распродаже имущества в Монси, штат Нью-Йорк.
Я зашёл на распродажу имущества. Хозяйкой была пожилая женщина, а распродажу вели её дети. Посреди комнаты стояли керамическое блюдо для мацы и два латунных подсвечника. В тот момент я не обратил на них особого внимания. Мне стало грустно: все эти вещи были пятьюдесятью или шестьюдесятью годами воспоминаний, а теперь лежали на виду, чтобы любой мог посмотреть и купить. В конце концов я нашёл, что купить, просто чтобы порадовать хозяев. На выходе пожилая женщина, хозяйка дома, пожелала мне «гут Шабес».
Едва выйдя, я понял, что упустил возможность. Я не мог перестать думать об этих подсвечниках. Я заехал в пекарню, взял свежую халу и бутылку вина, забрал детей из школы и рассказал им о нашей миссии. Мы вернулись. Уф! Подсвечники были ещё там. Я нашёл пожилую женщину и спросил, продаются ли подсвечники. «Восемь долларов за пару». «По рукам».
Сын подошёл к столу, взял подсвечники и вложил их мне в руки. «Держите!» Я держал их, а дети следили за каждым моим движением. Тогда я повернулся к матери, мягко посмотрел ей в глаза и сказал: «Вы знаете, почему я проделал весь обратный путь и купил эти подсвечники?»
«Нет».
«Я вернулся вместе с детьми, чтобы купить их у вас и подарить их вам обратно. Мы хотим, чтобы эти подсвечники остались в вашей столовой и продолжали освещать ваш дом каждый вечер пятницы и каждый праздничный вечер».
У неё на глазах выступили слёзы. Вскоре и у меня. Наша дочь Хинди отдала ей пакет со свечами и стеклянными стаканчиками. Мойши отдал ей халу. Хана отдала вино. Сын и дочь женщины замерли, и у них тоже навернулись слёзы. «Мы зажигали их много лет назад, — сказали они. — Мы делали это каждый вечер пятницы». Были объятия и слёзы. Она с теплом приняла наш подарок и заверила нас, что «уже знает браху», благословение.
Мораль этой истории: когда вы даёте еврею субботнюю свечу, вы не даёте ему ничего нового. Вы возвращаете ему его собственные свечи. Когда вы берёте пару тфилин и накладываете их, они уже ваши; они в вашей семье уже сто поколений. Когда вы идёте в синагогу, вы просто идёте домой. Когда вы говорите с Б-гом в молитве, вы говорите со своим Отцом. Когда вы изучаете Тору или празднуете Шабат, вы не пробуете что-то новое, какое-то «религиозное занятие». Вы забираете то, что уже ваше. Вы возвращаете себе своё наследие по праву рождения.
Источник: "A Strange Estate Sale Transaction" by Rabbi Zalman Goldstein
Этрог реб Арье Левина
Реб Арье Левин, благословенной памяти, был известен как праведник Иерусалима. Он славился скрупулёзным соблюдением каждой из заповедей и безграничным состраданием к каждому человеку.
За два дня до Суккота он пошёл в иерусалимский район Геула выбирать свои «четыре вида». Весть о том, что великий цадик реб Арье стоит на улице перед длинным столом и выбирает свои виды, разнеслась мгновенно, и вокруг него собралась большая толпа. Ведь Тора называет этрог «плодом прекрасного дерева», а поскольку нам велено украшать заповеди, соблюдающие евреи особенно стараются купить самый красивый и выдающийся этрог, какой только могут.
Всем хотелось увидеть, по каким признакам великий цадик будет выбирать свой этрог. К изумлению толпы, реб Арье посмотрел на один этрог и положил его, взял второй и осмотрел, затем вернулся к первому и купил его вместе с тремя остальными видами. Вся покупка заняла меньше пяти минут.
Разочарованная толпа быстро разошлась, решив, что у великого раввина, должно быть, очень срочная встреча. Один человек решил пойти за реб Арье и посмотреть, куда именно он направляется. «Что может быть важнее выбора этрога накануне Суккота?» — думал этот иерусалимец. Реб Арье вошёл в дом престарелых. Человек ждал снаружи, и через полтора часа великий мудрец вышел.
Иерусалимец подошёл к нему. «Уважаемый рабби, — сказал он, — не сочтите за дерзость, но мне очень хочется понять одно место в Торе, и потому я спрашиваю: великая заповедь Суккота включает вознесение прекрасного этрога. Я уверен, что навещать стариков в доме престарелых — тоже важная мицва, но они будут там и в Суккот, и после него. А купить этрог можно только раз в году. Я ожидал бы, что уважаемый рабби уделит выбору этрога немного больше времени».
Реб Арье взял руку спросившего в свою и ласково улыбнулся. «Дорогой друг, — сказал он, — есть две заповеди, о которых Тора говорит словом идур, украшение. Одна — заповедь о прекрасном этроге, при эц адар (Ваикра 23:40). Вторая — почитание лица старца, ве-адарта пней закен (Ваикра 19:32). Но этрог — это предмет, а старый человек — это человек, а не плод. Поэтому я считаю, что украшению заповеди, касающейся человека, нужно уделять гораздо больше времени, чем той, что касается плода».
Класс отличников, которого не было
Дженни Айви, только что окончившая педагогический колледж, получила место учителя истории в школе неблагополучного городского района. К её удивлению, ей дали класс отличников.
Когда в первый учебный день ученики вошли в класс с вызывающим видом, она решила, что они недовольны тем, что им назначили начинающую учительницу. Она решила относиться к ним с уважением, которого они заслуживают, и сказала им, какая это честь для неё — вести класс отличников.
Весь первый урок она просила у них совета: что им не нравится в истории? Пока ученики делились тем, что их раздражает, Дженни внимательно записывала. Вечером она пришла домой и выстроила свою стратегию. На её уроках не будет списков имён, мест и дат, не будет тестов с вариантами ответов и заданий «заполни пропуск». Она будет преподавать историю в связи с текущими событиями и исследовать сердца и умы настоящих людей, живших все эти годы назад.
Ученики откликнулись на её старания и расцвели на её уроках. Обсуждения были живыми, темы увлекательными, атмосфера лёгкой. Её уроки доставляли такое удовольствие, что ученики ждали их целый день. Они были так увлечены, что участвовали в национальных конкурсах и привезли домой кубок. Дни и месяцы летели так быстро, что она не могла поверить, что конец года уже наступил.
В последний день учебного года директор похвалил её работу с коррекционным классом. Дженни растерялась. Ни один из её классов не был коррекционным; все были классами отличников. Директор указал, что её урок истории на первом часу был у коррекционного класса, но Дженни показала директору свой экземпляр списка класса, и в самом верху было ясно написано: «Отличники». Оба были в шоке. Дженни действительно не знала, что ведёт коррекционный класс. Она относилась к ним как к отличникам, и они оправдали ожидания.
В тот день Дженни усвоила урок, которому никогда не учат в педагогическом колледже. Не бывает отстающих учеников. Всё зависит от того, как к ним относиться. Относитесь к ним как к отличникам, и они найдут в себе отличника.
Первая сукка рабби Сакса
Рабби Джонатан Сакс пишет: я помню, как строил свою первую сукку. Это едва не закончилось катастрофой. Вот как это было. Мы с женой были молодожёнами и только что обустроились в новом доме.
Однажды утром, выходя из синагоги, приятель сказал мне: «Я как раз еду на лесной склад покупать дерево для сукки. Хочешь со мной?» Я с радостью согласился. Машины у нас не было, и я как раз ломал голову, как купить и довезти до дома материалы для шалаша. Предложение было словно послано свыше. Мы вернулись к нему домой за списком нужных вещей. Трудно представить больший контраст между нами. Мой приятель, который позже стал одним из великих раввинов британского еврейства, был превосходно организован. Он составил архитектурные чертежи своего временного жилища. Это должна была быть отдельно стоящая постройка с окнами и дверью, и она требовала немалого плотницкого мастерства. Он составил длинный и точный список материалов и был готов начинать.
Мне было стыдно. Я понятия не имел, как сделать хоть что-нибудь, не говоря уже о сукке. В школе я всегда был последним в классе по труду, а в практических делах пределом моих способностей была замена лампочки. Присмирев, я сел к нему в машину в надежде, что вдохновение придёт. На складе он отбарабанил свой список и получил внушительную груду балок, досок, петель и шурупов. Я ограничился наспех придуманным списком: несколько листов оргалита, несколько деревянных опор и пакет гвоздей.
Мы разошлись по домам и принялись стучать молотками. Перед началом праздника мы навестили друг друга, чтобы посмотреть на результаты. Его сукка была загляденье — летний домик, в котором кто угодно спокойно выдержал бы странствия по пустыне. Наша была скромной по любым меркам. Я прибил оргалит к балкам, получив три квадратные стены, сколотил их друг с другом и прислонил к задней стене дома. Это было похоже на большой упаковочный ящик. Для двери была дыра.
Наступил праздник, и, как назло, во вторую ночь разразилась буря. Ветер выл и перешёл в шторм. Наутро в синагоге мой приятель сидел удручённый. Его сукку снесло. «А что с твоей?» — спросил он. «Стоит», — сказал я. Он едва мог поверить. Его искусное сооружение опрокинуло, а мой самодельный шалаш уцелел. «Я должен прийти и посмотреть, — сказал он. — Не понимаю, как вообще сукка могла устоять после такой бури».
Мы вместе пошли ко мне домой разбираться в загадке. Ответ нашёлся быстро. В отличие от его сукки, наша не стояла отдельно. У неё было три стены, а вместо четвёртой мы прислонили её к дому. Чтобы она не рухнула, я прибил один угол к стене дома единственным гвоздём, и именно этот гвоздь выдержал бурю.
Мой приятель рассмеялся и сказал: «Теперь я понимаю смысл Суккота. Можно спланировать и построить самое сложное сооружение, но если оно не соединено с чем-то устойчивым, однажды придёт ветер и повалит его. А можно соорудить наспех укрытие, которое выглядит хрупким и, вероятно, таким и является. Но если оно соединено, хотя бы в одной точке, с чем-то незыблемым, оно выстоит в самую страшную бурю». Глядя на гвоздь в углу с улыбкой, которую я никогда не забуду, он сказал: «Этот гвоздь — вера».
Источник: RabbiSacks.org, 'A Nail of Faith'
Разбитое стекло и вечный свет
Глава иешивы из Иерусалима поехал в Италию открывать сердца и кошельки. Он вошёл в дом богатого еврея в Милане и застыл, поражённый великолепием. Он бывал во многих богатых домах, но такого вкуса не видел никогда. С потолка свисали хрустальные люстры, мраморный пол был покрыт художественными коврами, а стол в гостиной сервирован изысканной посудой.
Потом он заметил странную вещь. В стеклянном шкафу стояла великолепная серебряная ханукия, а под ней лежала коробка с битым стеклом. Как битое стекло сочетается со всем этим великолепием? Хозяин рассказал ему:
«Я родился в хасидской семье. Учился в иешиве и получил прекрасное образование. Вся семья жила на средства моего деда, владевшего процветающей фабрикой в Милане, и жизнь была чудесной. Однажды от деда пришло письмо. Старость догоняет его, писал он, и просил меня приехать и помочь ему в деле, пока не поздно. Наша семья жила на доходы от этой фабрики, поэтому родителям пришлось забрать меня из иешивы. Меня увлекло управление фабрикой, и я очень преуспел. За два года я занял место деда и расширил дело. Но мало-помалу я забыл полученное воспитание.
Однажды время молитвы прошло, а я так и не пошёл в синагогу; в другой раз я уснул от усталости без вечерней молитвы; а однажды утром не нашёл времени достать тфилин из мешочка. Шли годы. Я искал жену, подходящую моему положению в обществе. Она тоже была из еврейского дома, но традиция её не интересовала. Такое воспитание мы дали — или не дали — своим детям.
Как-то вечером я возвращался из офиса и увидел на улице группу еврейских детей. Посередине стоял мальчик в кипе и рыдал: „Что я скажу папе? Как я объясню папе? Папа так рассердится“. Я спросил мальчика, что случилось. Он сказал, что сегодня первая свеча Хануки. Отец послал его купить бутылку оливкового масла. Торопясь домой, он уронил бутылку, и она разбилась, и теперь он боялся отцовской реакции. Отец был бедным, забитым человеком, и ребёнок боялся, что его будут винить. Конечно, я тут же достал кошелёк, дал ему денег на новую бутылку масла и пошёл домой.
Я пытался жить дальше, как обычно, но плач ребёнка не давал мне покоя. „Что я скажу папе?“ Я ведь тоже старею; скоро мои дети заведут собственные дома. Что я скажу своему отцу — и своему Отцу Небесному? Неужели поколения преданности еврейской жизни прервутся и закончатся из-за того, что я погрузился в материальный успех? Боль захлестнула меня. Впервые за десятки лет я пошёл в магазин и купил бутылку оливкового масла, чтобы зажечь ханукальные свечи. Я собрал семью, нажарил латкес и рассказал историю чуда.
Потом я сделал ещё кое-что. Я вернулся на то место, где стояли дети, и подмёл с земли битое стекло. Завернул осколки в газету и положил на свой стол. Каждый день я вспоминаю, с чего всё началось. Каждый день я вижу своими глазами, что уродливые, острые, разбитые осколки могут создать вечный свет».
Война Судного дня оставила после себя разлом и шрам. Как и каждый мученик, каждая разбитая душа, каждый разбитый кувшинчик чистого ханукального масла. Но мы берём эту боль и ею укрепляем, и снова укрепляем, здание нашего народа. Всевышний непременно увидит самоотверженность наших душ, нашу месирут нефеш в продолжении существования народа Израиля, и откроет для всех нас Книгу Жизни полным и вечным избавлением.
Сила заботы
Жил в Бостоне мальчик по имени Джеральд Вольпе. Когда ему было одиннадцать, внезапно умер его отец, и это изменило всю его жизнь. Матери, молодой вдове, пришлось сразу же окунуться в работу, чтобы прокормить себя и маленького сына. Она стала официанткой — долгие, изнурительные смены. Джеральд тосковал по отцу днём и ночью, но ради матери должен был скрывать боль и слёзы. Она несла свою ношу, и он не хотел добавлять ей горя, делясь своей утратой.
Из-за её графика мать Джеральда ещё спала, когда он начинал свой день. Занятия начинались в 8:30, но Джеральд вставал каждое утро в 5:30. До школы было далеко идти, и по дороге он заходил в синагогу, стоявшую на полпути. Там каждое утро он присоединялся к утренней службе, чтобы прочитать кадиш, молитву скорбящего.
После первой недели такого распорядка случилось нечто необычное. Шамес синагоги стал появляться у двери дома Джеральда как раз в тот момент, когда тот выходил в путь. Это было странно: шамес был немолод, и на прошлой неделе Джеральд заметил, что на миньян его привозил на машине один из прихожан. Теперь же каждое утро он словно проходил пешком мимо дома Джеральда ровно тогда, когда Джеральд отправлялся в синагогу и школу. Шамес объяснил: «Твой дом по пути в синагогу. Мне всё равно идти этой дорогой, и я подумал, что было бы приятно идти в компании. Так мне не придётся идти одному».
Каждое утро он был там. Они шли сквозь зимнюю стужу и летнюю жару. Каждое утро была новая история — о еврейском народе, о молитвеннике, о вопросах веры. Шамес выслушивал горе Джеральда и тихо передавал ему традицию, которая обращается с печалью так же, как с радостью. Он держал Джеральда за руку, когда они переходили оживлённые перекрёстки, а через несколько недель стал держать его за руку всю дорогу. Джеральд сидел рядом с ним в синагоге, а он слушал, и учил, и обнимал, и заполнял пустоту, разрывавшую сердце и душу Джеральда.
Прошли годы, они переписывались и созванивались. Шамесу было за девяносто. Однажды Джеральд приехал в Бостон с женой и маленьким ребёнком. Он хотел, чтобы шамес увидел малыша, и позвонил ему с просьбой прийти в тот дом, мимо которого он столько раз проходил. Тот согласился, но сказал, что прийти пешком не сможет; не мог бы Джеральд заехать за ним на машине?
Джеральд понял, что никогда не знал, где живёт шамес, спросил дорогу и выехал. Путь оказался долгим и запутанным. Его дом был очень далеко. Джеральд вёл машину в слезах, поняв, что сделал шамес. Каждое утро шамес шёл много километров до дома Джеральда, чтобы мальчику не пришлось быть одному. Дом Джеральда был совсем не по пути в синагогу; это был большой крюк.
Шамес поднялся над своей природой, как Авраам и Сара. Он сделал так, чтобы Джеральд чувствовал, что это он помогает старику своим обществом, когда на самом деле всё было наоборот. Шамес знал об одиночестве мальчика и не хотел, чтобы день Джеральда начинался в одиночестве.
Они встретились, обнялись и заплакали. Шамес держал на руках сына Джеральда. Члены семьи стояли рядом и смотрели; плакали все. Каждый из них знал их историю.
За это заплатил город
В Израиле живёт легендарный сантехник, известный золотыми руками и золотым сердцем. Жена убедила его, что пора переезжать из квартиры и строить дом с садом, куда смогут приезжать внуки. Он купил участок, нанял подрядчика и сравнивал цены на материалы, но прежде чем он успел что-то заказать, ему позвонили: все материалы уже доставлены — компанией стройматериалов!
Рассердившись, он отправился к ним в контору. Там владелец рассказал ему историю.
Много лет назад жила молодая вдова с несколькими детьми, и в её доме была ужасная протечка. Она вызвала сантехника, и тот сказал, что работа большая: придётся вскрывать стены, ломать стены; выйдет недёшево. Она сказала, что поговорит со своим социальным работником и узнает, не оплатит ли это город. Она пошла в муниципалитет, и там над ней посмеялись. Сердце её было разбито: беды семьи усугублял протекающий дом, и обратиться было не к кому.
А потом однажды она вернулась домой и застала сантехника уже за работой, наполовину сделанной. Стены были вскрыты, трубы выходили и входили. Дети стояли и смотрели на рабочих, как это бывает с детьми. Всё было сделано быстро и ловко, всё новое и блестящее, даже свежая краска на стенах. «Что это? Как я за это заплачу?» Сантехник сказал: «О, это уже оплачено. За это платит город». Дети, которые были уже не такими маленькими, поняли, кто такой «город».
Владелец повернулся к сантехнику: «Та вдова — моя мать. Дети, смотревшие, как вы работаете, — это мы с братом. Вот почему я прислал вам материалы. Это уже оплачено. За это заплатил „город“».
Грэнд-слэм Шаи
На благотворительном ужине школы «Хуш» — бруклинской школы для еврейских детей с трудностями в обучении — отец одного из учеников произнёс речь, которую никто из слышавших её не забудет.
Поблагодарив школу и её преданных сотрудников, он воскликнул: «Где совершенство в моём сыне Шае? Всё, что делает Б-г, сделано совершенно. Но мой ребёнок не может понимать вещи так, как другие дети. Мой ребёнок не может запоминать факты и цифры, как другие дети. Где же совершенство Б-га?» Зал был потрясён вопросом, задет болью отца и замер от его пронзительных слов.
«Я верю, — ответил отец, — что когда Б-г приводит в мир такого ребёнка, совершенство, которого Он ищет, — в том, как люди относятся к этому ребёнку». И он рассказал историю о своём сыне.
В будни Шая учится в «Хуше», а по воскресеньям — в иешиве для мальчиков. Однажды в воскресенье после обеда Шая с отцом пришли в иешиву, когда его одноклассники играли в бейсбол. По дороге к площадке Шая спросил: «Как ты думаешь, ты сможешь устроить меня в игру?» Отец знал, что его сын совсем не спортивен и что большинство мальчиков не захотят его в свою команду. Но он понимал и другое: если сына примут, это даст ему тёплое чувство принадлежности. Поэтому он подошёл к одному из мальчиков на поле и спросил: «Как ты думаешь, мой Шая мог бы поиграть?»
Мальчик оглянулся на товарищей в поисках подсказки. Не дождавшись её, он решил сам: «Мы проигрываем шесть ранов, и игра уже в восьмом иннинге. Думаю, он может быть в нашей команде, и мы постараемся выпустить его отбивать в девятом». Отец Шаи был вне себя от счастья, а Шая широко улыбался. Шае велели надеть перчатку и выйти в ближний центр поля.
В конце восьмого иннинга команда Шаи заработала несколько ранов, но всё ещё отставала на три. В конце девятого они снова набрали очки, и теперь — два аута, базы заняты, победные раны на базах — отбивать должен был Шая. Неужели команда и правда даст Шае отбивать сейчас и упустит шанс выиграть? К удивлению, Шае велели взять биту и попробовать отбить. Все знали, что это почти невозможно: Шая даже не умел правильно держать биту, не говоря уже о том, чтобы бить ею.
Когда Шая встал на место отбивающего, питчер подошёл на несколько шагов ближе, чтобы подать мяч мягко — чтобы Шая хотя бы смог коснуться его. Первая подача; Шая неуклюже замахнулся и промахнулся. Один из его товарищей по команде подошёл, и вместе они взяли биту и встали против питчера. Питчер сделал ещё несколько шагов вперёд и мягко бросил мяч. Шая с товарищем замахнулись вместе и отбили медленный катящийся мяч к питчеру. Питчер поднял его и легко мог бросить на первую базу. Шая был бы в ауте, и игра закончилась бы.
Вместо этого питчер высокой дугой отправил мяч в правое поле, далеко за пределы досягаемости игрока первой базы. Все закричали: «Шая, беги на первую! Шая, беги на первую!» Никогда в жизни Шая не бежал на первую базу. Он помчался вдоль линии, широко раскрыв глаза, растерянный. Когда он добежал до первой базы, мяч уже был у правого полевого игрока. Тот мог бросить на вторую, чтобы осалить Шаю, но он понял замысел питчера и бросил мяч высоко и далеко над головой игрока третьей базы, а все кричали: «Шая, беги на вторую!» Шая побежал ко второй, пока бегущие впереди него обегали базы к дому. Когда он добежал до второй, шортстоп соперников подбежал к нему, развернул в сторону третьей и крикнул: «Шая, беги на третью!» Когда Шая обогнул третью, мальчики обеих команд бежали за ним с криком: «Шая, беги домой! Шая, беги домой!»
Шая добежал до дома, наступил на домашнюю базу, и все восемнадцать мальчиков подняли его на плечи и сделали героем: он только что выбил «грэнд-слэм» и принёс своей команде победу.
«В тот день, — сказал отец, и слёзы текли по его лицу, — эти восемнадцать мальчиков достигли своего совершенства. Они показали, что признания заслуживают не только талантливые, но и те, у кого таланта меньше. Они тоже люди; у них тоже есть чувства; они тоже личности; они тоже хотят чувствовать себя важными».
Сила талита
Наши субботние молитвы проходят в гостинице, поэтому неудивительно, что люди нас находят, будь то постояльцы или те, кто нашёл нас в интернете. Несколько месяцев назад я шёл в нашу «молитвенную комнату», нашу синагогу, когда ко мне подбежал грузный израильтянин, тепло сказал «Шалом алейхем» и выпалил: «Вы, наверное, из Хабада! Я сидел в ресторане на деловой встрече и заметил, как вы прошли мимо. Я не хотел вас упустить и побежал за вами, чтобы сказать, что приду в синагогу. А главное, я хочу рассказать вам невероятную, но правдивую историю.
«Во время Войны Судного дня я командовал группой солдат. Нас поддерживали танки и тяжёлая артиллерия. И всё же первые два дня войны были сплошной катастрофой. Египтяне полностью нас смяли. И вот мы на вражеской территории: большинство наших убито, танки уничтожены, связь оборвана, рации мертвы, а мы измотаны, обессилены и разбиты.
«Вдруг вдалеке мы увидели израильские флаги, развевающиеся на ветру, и группу израильских танков. Мы спасены! Израильские резервисты пришли нас выручать! Мы вскочили на ноги и из последних сил побежали что было мочи навстречу спасателям. Но то, что мы увидели, было ужасно: они наводили на нас орудия. Они приняли нас за арабов из-за нашего растрёпанного, небритого, грязного вида после двух дней тяжёлых боёв.
«Не теряя ни секунды, один из моих солдат вытащил из рюкзака талит и побежал прямо на танки, сквозь летящие пули, высоко размахивая им. Этот героический поступок показал, что мы евреи, и он спас нас всех.
«Откуда взялся этот талит? Это был его собственный. При отступлении он спас его вместе со своими тфилин и нёс с собой. Тогда я не хотел молиться, я не верил. Но теперь каждый раз, когда я вижу талит, я вспоминаю, что жив сегодня благодаря одному талиту».
Настоящий министр обороны
Маргарет Тэтчер задолго до того, как стала премьер-министром Британии, была министром образования. Примерно тогда она познакомилась с Иммануэлем Якобовицем, главным раввином Британии, и они подружились.
Главный раввин сказал ей то, чего она не забыла: на самом деле она министр обороны страны. То, чему дети учатся дома и в школе, объяснил он, и делает народ целым и сильным. Образование и есть настоящая оборона.
Тэтчер дорожила этими словами. Годы спустя, на ужине в честь ухода главного раввина на покой, она с теплом вспомнила их и часто говорила, сколько он научил её о еврейском образовании и еврейских школах.
Еврейская традиция всегда так считала. Уроки наших детей за семейным столом, в классе и в Торе проводят народ через любые испытания.
Источник: Aish.com, “Margaret Thatcher and the Jews”
Скрипач в метро
Холодным январским утром 2007 года мужчина в джинсах и бейсболке встал у стены на станции метро в Вашингтоне и заиграл на скрипке. Около сорока пяти минут он исполнял шесть пьес Баха, а мимо тек поток людей, спешивших на работу.
Газета «Вашингтон пост» устроила это как эксперимент: заметят ли люди красоту в обычном месте и в неудобный час?
Мимо прошло около тысячи человек. Почти никто не повернул головы. Несколько человек бросили доллар на ходу. Дети пытались остановиться и посмотреть, но родители тянули их дальше. Лишь семеро остановились хотя бы на минуту. Когда стихла последняя нота, никто не зааплодировал. Скрипач собрал около тридцати двух долларов.
Это был Джошуа Белл, один из лучших скрипачей мира, игравший на инструменте стоимостью в миллионы. За несколько дней до того он собрал полный зал в Бостоне, где хорошие места стоили около ста долларов.
Эта история заставляет задуматься: что ещё мы пробегаем мимо? Еврейская традиция отвечает мягкой привычкой: мы произносим благословения весь день, над хлебом, над радугой, над доброй вестью, чтобы остановиться и заметить. Даже сто благословений в день, говорят мудрецы, не слишком много.
Источник: The Washington Post, "Pearls Before Breakfast" by Gene Weingarten
На один процент лучше каждый день
Каждый январь спортзалы наполняются людьми, полными новогодних решений. К марту многие из них исчезают. Большие обещания трудно выполнить. Есть ли способ лучше?
Вспомним британскую сборную по велоспорту. Около ста лет британские гонщики почти ничего не выигрывали на высшем уровне. В 2003 году команда наняла нового директора по результатам, Дейва Брейлсфорда, и он попробовал другую идею: «маргинальные улучшения». Не искать одного огромного перелома, а чуть-чуть улучшить всё.
Поэтому перепроектировали сиденья для удобства и подбирали лучший гель для массажа и восстановления. Искали лучшие подушки и матрасы, чтобы гонщики хорошо спали. Даже изменили одежду, чтобы воздух обтекал лучше. Каждая перемена была почти незаметной.
Но мелкие перемены складываются. Через несколько лет британские гонщики выигрывали олимпийское золото десятками, а позже британец выиграл «Тур де Франс», чего никогда прежде не бывало.
Урок и для нас. Вместо одного грандиозного решения выберите три маленьких дела в вашей личной и еврейской жизни: несколько минут учёбы в день, субботняя свеча, добрый звонок. Понемногу каждый день, за год это даёт огромную разницу между тем, кем мы были, и тем, кем стали.
И это хорошая мысль перед Рош а-Шана: рост приходит маленькими шагами.
Источник: Wikipedia, "Marginal gains"
Город без воды
Около пятисот лет назад император Великих Моголов Акбар решил построить новую столицу на севере Индии. Он выбрал место под названием Фатехпур-Сикри и потратил на него целое состояние.
Город был захватывающим: дворцы, дворы, сады и огромные залы из красного песчаника и мрамора, соединившие лучшее из персидской и индийской архитектуры.
Но двор прожил там всего около четырнадцати лет. По мнению многих историков, в городе просто не хватало воды. Какими бы ни были точные причины, император и его двор ушли, а великолепная столица опустела.
Сегодня Фатехпур-Сикри один из самых посещаемых памятников Индии. Он стоит прекрасный и безмолвный, город, у которого было всё, кроме самого необходимого.
Мудрецы сравнивают Тору с водой. Без воды ничто не может жить, как бы внушительно оно ни выглядело. У еврейской жизни, семьи или общины могут быть прекрасные здания, успехи и планы. Но без тихого, ровного потока Торы, который питает их, они не выстоят.
Хорошая новость: эта вода бесплатна и всегда рядом. Несколько минут учёбы в день, субботняя трапеза, благословение с улыбкой: так мы поддерживаем жизнь в нашем городе.
Источник: Wikipedia, Fatehpur Sikri
Женщина, которая искала саму себя
В августе 2012 года автобус с туристами остановился у вулканического каньона Эльдгья в Исландии. Когда все вернулись в автобус, гид пересчитал людей и обнаружил, что одной пассажирки не хватает.
Вызвали полицию, и около пятидесяти человек отправились на поиски в темноте. Спасательный вертолёт не мог взлететь из-за тумана, поэтому туристы искали пешком. Им описали женщину в тёмной одежде.
Среди искавших была туристка, которая после остановки переоделась. Она не узнала себя в описании и присоединилась к поискам вместе со всеми.
Прошли часы, и около трёх часов ночи наконец выяснилось, что пропавшая вовсе не пропадала. Всю ночь она искала саму себя.
История смешная, но в ней есть серьёзная сторона. Многие из нас годами ищут что-то: смысл, причастность, своё место, не понимая, что искали мы самих себя.
Наши учителя говорят, что в каждом еврее есть глубокая святая душа, которая никогда не теряется. Она может быть одета в другую одежду, и мы едва узнаём её. Но она всегда с нами, и найти её можно в любую минуту, особенно в дни возвращения перед Йом-Кипуром.
Источник: NBC News
Министр обороны
Когда Маргарет Тэтчер была министром образования Великобритании, она встретилась с главным раввином страны, раввином Иммануэлем Якобовицем. В разговоре он сказал ей то, что она не забыла: «Вы на самом деле министр обороны».
Он объяснил, что имеет в виду. После того, чему дети учатся дома, именно то, чему их учат в школе, делает нацию цельной и сильной.
Годы спустя, в 1991 году, она вспомнила эти слова в речи на ужине в честь ухода раввина Якобовица с поста главного раввина. Она сказала, что для еврейского народа они имеют особое значение. Евреи небольшой народ, рассеянный по миру. Там, где другие народы полагались на армии и государственное искусство, еврейский народ полагался прежде всего на учёбу. Образование наша главная защита.
Поэтому ребёнок, который учит алеф-бет, семья за субботним столом и урок в еврейской школе в Окленде не мелочь. Так еврейский народ всегда охранял своё будущее.
Мужество
Порвите телеграмму
Вскоре после бар-мицвы Сола Тейхмана в 1940 году его отца забрали в венгерский трудовой лагерь. На второй день Песаха 1944 года всем евреям Мукачево дали один час, чтобы покинуть свои дома, и согнали в гетто. В июне их отправили в Освенцим. Тогда Сол в последний раз видел мать, сестру и троих братьев. «Если у тебя не было надежды, молитв, веры в Б-га, тебе незачем было жить», — говорит господин Тейхман.
Он не ел в Йом Кипур, делился скудным пайком с другими, и даже когда его вес упал до шестидесяти фунтов (около 27 килограммов), Сол Тейхман оставался сильным.
Когда конец войны приближался, нацисты погнали многих своих еврейских узников в печально известный марш смерти в Дахау. Сол и его брат Стив вышли в этот марш. Силы Стива иссякли, и Сол нёс его весь остаток пути. Из 6000 человек, начавших марш, выжило лишь около 600, и среди них Сол с братом. «Это не отпускает; это остаётся с тобой всё время», — говорит господин Тейхман годы спустя, качая головой. Он до сих пор не может понять, как кто-то вообще выжил. «Это не отпускает; это остаётся с тобой всё время», — повторяет он.
В какой-то момент, когда война подходила к концу, Сола, его брата, двоюродного брата и многих других погрузили в поезд, чтобы убить. Но союзники начали бомбить, и поезд остановился. Не желая рисковать, все спрыгнули и побежали вниз по крутому склону у путей. Сол и Стив потеряли из виду двоюродного брата, и каждый решил, что другой погиб.
Война наконец закончилась. Сол и Стив поехали в Будапешт искать отца. Они зашли в магазин, и не прошло и двух минут, как туда вошёл их двоюродный брат. Встреча была особенно трогательной, потому что кузен уже сказал их отцу, что его сыновей нет в живых. Но вместе они пробыли недолго. Отца, который зарабатывал на жизнь торговлей на чёрном рынке, выдали властям и арестовали.
Сол и Стив снова остались одни. Они зарегистрировались в американском правительственном ведомстве, надеясь, что их американские родственники станут поручителями. Их выбрали в число 200 сирот, которым Элеонора Рузвельт помогла въехать в США, — первых детей, вывезенных из Европы. Мы часто называем сиротой ребёнка, у которого остался только один родитель, но у правительства, видимо, было другое определение. Когда корабль уже готов был выйти из порта, капитан получил телеграмму: «Немедленно снять детей Тейхман; их отец жив; они не сироты».
Сола и Стива нашли и привели, дрожащих и рыдающих, в каюту капитана. Поскольку они говорили только на идише, позвали переводчика. «Что с нами сделают?» — снова и снова спрашивали перепуганные мальчики. Капитана тронула их беда. «Что мне делать? — сказал он. — Наказывать этих детей за то, что их отец жив? Порвите телеграмму».
Братья Тейхман отплыли в Америку. Корабль причалил в Нью-Йорке в субботу после полудня, и Сол с братом отказались сходить на берег, пока не закончится Шабат. В ушах у них звучал голос Минхас Элазара: «Храните Шабат, и будет вам хорошо».
Прошло три долгих года, прежде чем отец смог приехать к ним в Америку, — три года работы, экономии и отправки каждого лишнего цента родственникам в Европе. Вместе с отцом Тейхманы переехали в Лос-Анджелес, и началась новая жизнь.
Сила сидура
Знаменитый охотник за нацистами Симон Визенталь, умерший в 2005 году, однажды выступал на конференции европейских раввинов в Братиславе, в Словакии. Раввины вручили 91-летнему Визенталю награду, и господин Визенталь, заметно растроганный, рассказал им такую историю.
Это было в Маутхаузене, вскоре после освобождения. Лагерь посетил раввин Элиэзер Сильвер, глава Агудас а-Рабоним, Союза ортодоксальных раввинов Северной Америки, с миссией принести выжившим помощь и утешение. Раввин Сильвер организовал особую молитву и пригласил Визенталя присоединиться к другим выжившим.
Господин Визенталь отказался и объяснил почему. «В лагере, — сказал он раввину Сильверу, — был один религиозный человек, который каким-то образом сумел пронести сидур, молитвенник. Сначала я очень восхищался его мужеством: он рисковал жизнью, чтобы принести сидур. Но на следующий день я с ужасом понял, что этот человек „сдаёт“ сидур людям в обмен на еду. Люди отдавали ему последний кусок хлеба за несколько минут с молитвенником. Этот человек, худой и измождённый, когда всё началось, вскоре стал есть так много, что умер раньше всех; его организм не выдержал».
Господин Визенталь продолжил: «Если так ведут себя религиозные евреи, я не хочу иметь ничего общего с молитвенником». И он повернулся, чтобы уйти.
Раввин Сильвер тронул его за плечо и мягко сказал на идише: «Ой, наар, наар, глупый мальчик. Почему ты смотришь на того еврея, который с помощью сидура забирал еду изо рта у голодных? Почему ты не смотришь на множество евреев, которые отдавали последний кусок хлеба, чтобы помолиться по сидуру? Вот это вера. Вот настоящая сила сидура».
Затем раввин Сильвер обнял его. «На следующий день я пошёл на молитву», — сказал Визенталь.
Не всё таково, каким кажется на первый взгляд. Б-г хочет, чтобы мы смотрели глубже.
Источник: 'Switched Perspective' (Yosef Ben-Shlomo HaKohein); NCSY, 'The Last Piece of Bread'
Жизнь за жизнь: доктор Гизелла Перл
Все мы знаем о печально известном Ангеле Смерти, докторе Йозефе Менгеле, который стоял в Освенциме и одним пальцем, указывая направо или налево, лично решал судьбу бесчисленных евреев по их прибытии. Одна сторона означала работу и шанс на жизнь. Другая была смертным приговором, и вскоре от этих людей оставался только пепел.
Хая была юной невестой, вышедшей замуж в девятнадцать лет. Медового месяца у неё почти не было: вскоре после свадьбы она с мужем оказалась в Освенциме. Её молодого мужа отправили в одну сторону, а её в другую, и Хая быстро поняла, что стала очень юной вдовой. Чуть позже она поняла и другое: она несёт в себе не только воспоминания. Она носит ребёнка.
Как только она поделилась новостью, женщины в бараке предупредили её: «Как только нацисты узнают, что ты беременна, ты мертва. И не просто мертва: доктор Менгеле будет мучить тебя и ребёнка своими медицинскими опытами, а потом вас обоих сожгут». Хая так хотела этого ребёнка, как память о его отце, но женщины были непреклонны: в Освенциме беременность — это двойной смертный приговор. «Тогда что мне делать?» — плакала она. «Не волнуйся, Хая. Мы позовём доктора Перл. Она о тебе позаботится».
Доктор Гизелла Перл, родившаяся и получившая образование в Сигете, в Трансильвании, теперь была узницей Освенцима. Она была гинекологом и акушером, и её называли «другим врачом Освенцима». Там, где Менгеле убивал, Перл лечила. Он отправлял людей в ад; она приносила им исцеление, насколько могла в самых невозможных обстоятельствах.
Доктор Перл осмотрела Хая. «Для аборта уже слишком поздно, — сказала она. — Мы должны скрыть твою беременность, а когда придёт время, я сделаю то, что должна, чтобы спасти твою жизнь». Хая была молода и ещё наивна в том, что касалось жизни в Освенциме. Женщинам постарше пришлось объяснить ей, что здесь просто нет выбора: доктору Перл придётся принять роды, а затем задушить младенца, иначе и мать, и ребёнка зверски убьют.
Страшный час настал, и Хая отвели в уборную, а она плакала: «Пожалуйста, спасите моего ребёнка. Умоляю вас, доктор, пожалуйста!»
«Хаеле, я тоже женщина. Я тоже еврейка, — сказала доктор Перл. — И как врач и акушер, я обязана приносить жизнь в этот мир. Но, как это ни трагично, это единственный способ спасти твою жизнь. Каждый раз, когда нацисты находят беременную женщину, происходит одно и то же: двойные муки и двойная смерть. Хотя бы так мы можем надеяться спасти жизни матерей. Но, Хаеле, я тебе обещаю: если мы когда-нибудь выберемся из этого ада, я посвящу себя тому, чтобы приносить жизнь в мир».
Чудом Хая выжила и в конце концов приехала в Нью-Йорк. В 1950-е она жила в Боро-Парке, тогда ещё только зарождавшемся еврейском районе. Она снова вышла замуж, слава Б-гу, вскоре ждала ребёнка и искала акушера.
Однажды, идя по улице в Боро-Парке, она заметила вывеску: «Доктор Г. Перл, акушер». Неужели? Возможно ли это? Неужели это та самая доктор Перл из Освенцима? Она тоже выжила и тоже живёт здесь? Хая вбежала в здание, ища кабинет доктора Перл. Она открыла дверь и замерла. Женщины мгновенно узнали друг друга и бросились друг другу в объятия. Они обнимались и долго плакали.
«Вы сдержите своё обещание? — спросила Хая. — Я хочу, чтобы вы приняли моего ребёнка!»
На этот раз это была не грязная уборная Освенцима, а чистая стерильная родильная палата в больнице Маймонида в Бруклине. Принимая ребёнка Хая, доктор Перл выкрикнула слова, ставшие её отличительным знаком, девизом и боевым кличем каждый раз, когда она принимала еврейского младенца: «Жизнь за жизнь!» В Освенциме её заставляли отнимать жизнь; теперь, в Америке, она её возвращала. «Мазл тов! Мальчик! Лехаим, за жизнь!»
«Да, — сказала Хая. — Я назову его Хаим, что значит „жизнь“».
По оценкам, за годы войны доктор Перл спасла жизни примерно 10 000 еврейских женщин в Освенциме. И все эти годы, каждый раз принимая еврейского младенца, она выкрикивала те же слова: «Жизнь за жизнь!» Она умерла в 1984 году. Да покоится с миром её особенная душа.
В Йом Кипур мы тоже хотим воскликнуть: «Жизнь за жизнь!»
Восемь свечей на границе
Вскоре после Хрустальной ночи, в 1938 году, еврейская семья из Берлина, Гайеры, пыталась бежать из Германии на поезде, шедшем в Голландию. Они боялись, что агенты гестапо на границе придерутся к их документам и найдут повод их задержать. Это была последняя ночь Хануки, и семья не успела зажечь ханукальные свечи.
Когда поезд подошёл к границе, в вагоны поднялась длинная вереница агентов гестапо. Но как раз когда они начали проверять паспорта, на всей станции погас свет. Отец еврейской семьи достал свою ханукию и быстро зажёг восемь свечей, одну за другой. Огни привлекли нежелательное внимание, и маленькое купе быстро заполнилось неулыбчивыми агентами гестапо. Но на евреев агенты не обратили внимания. Они просто воспользовались светом свечей, чтобы делать свою работу — проверять паспорта пассажиров поезда. Когда последний паспорт был проверен, агенты повернулись к еврейской семье проверили их документы, которые были в порядке, и старший вежливо поблагодарил их за «дорожные свечи».
Как только агенты сошли с поезда, свет на всей станции снова зажёгся, и поезд пересёк границу.
Источник: Arnold Geier (son of Judah Geier), in 'Small Miracles of the Holocaust' (Halberstam & Leventhal)
Реб Мендель и карманник
Реб Мендель Футерфас, хасид с длинной белой бородой, был арестован за помощь в переправке евреев из Советского Союза. Он сидел в лагере ГУЛАГа в Сибири, в бараке, полном уголовников.
Уголовники играли в карты — занятие, запрещённое в ГУЛАГе. Поэтому они ставили у двери дозорного, и всякий раз, когда приходили надзиратели, поднималась тревога и карты прятали. Надзиратели знали о карточных играх, но как ни старались, не могли найти улик. Надзиратель врывался в барак и обыскивал каждый закоулок, но карты всегда каким-то образом ускользали от него. Реб Мендель изо всех сил следил за уголовниками, чтобы выяснить, где спрятаны карты, но так и не смог обнаружить тайник.
Однажды реб Мендель спросил одного из уголовников, где прячут карты, и тот раскрыл секрет. «Среди нас, — сказал он, — есть мастер-карманник. Мы передаём карты ему, и как только надзиратель входит, карманник подсовывает их надзирателю в задний карман. Надзиратель ищет карты повсюду, но не может найти, потому что они уже у него».
«А скажи на милость, — спросил реб Мендель, — как вы получаете их обратно?»
«Очень просто, — ответил уголовник. — Перед самым уходом надзирателя карманник забирает их назад».
Всякий раз, пересказывая эту историю, реб Мендель от души смеялся, а потом становился серьёзным и объяснял мораль; у историй реб Менделя всегда была мораль. Мораль этой: когда критикуешь других, обязательно сначала проверь себя. Вполне возможно, что виноват именно ты.
Источник: Reb Mendel Futerfas, 'My Gulag Life'
Виктор Франкл и «Шма»
Когда еврейский психиатр Виктор Франкл был арестован нацистами во время Второй мировой войны, у него отняли всё: имущество, семью, вещи. Он много лет исследовал и писал книгу о важности поиска смысла жизни — идеи, которые позже станут известны как логотерапия. Когда он прибыл в Освенцим, печально известный лагерь смерти, у него отобрали даже рукопись, которую он носил в кармане пальто.
«Мне пришлось пережить и преодолеть потерю моего духовного ребёнка, — писал Франкл. — Теперь казалось, что никто и ничто не переживёт меня: ни физический, ни духовный ребёнок! Я оказался перед вопросом: неужели в таких обстоятельствах моя жизнь в конечном счёте лишена всякого смысла?»
Он всё ещё бился над этим вопросом несколько дней спустя, когда нацисты заставили заключённых сдать одежду. «Мне пришлось отдать свою одежду, а взамен я унаследовал изношенные лохмотья заключённого, отправленного в газовую камеру, — рассказывал Франкл. — Вместо множества страниц моей рукописи я нашёл в кармане только что полученного пальто единственную страницу, вырванную из еврейского молитвенника, с главной еврейской молитвой — „Шма Исраэль“» (Слушай, Израиль, Г-сподь — Б-г наш, Г-сподь один. И люби Г-спода, Б-га твоего, всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всеми силами твоими).
«Как я мог истолковать такое „совпадение“, если не как вызов — жить своими мыслями, а не только излагать их на бумаге?»
Позже, размышляя о пережитом в книге «Человек в поисках смысла», Франкл написал: «Ничто в мире не помогает так выжить даже в самых страшных условиях, как знание, что в твоей жизни есть смысл… Тот, у кого есть „зачем“ жить, может вынести почти любое „как“».
Источник: Viktor Frankl, Man's Search for Meaning
Ханука в Берген-Бельзене
В концлагере Берген-Бельзен в канун Хануки проходила селекция. Рано утром в мужской барак вошли три немецких коменданта, безупречно одетые в парадные чёрные мундиры и в явно приподнятом настроении. Они приказали мужчинам встать у своих трёхъярусных нар, и селекция началась. Никаких документов не проверяли; не было ни переклички, ни пересчёта. Один из комендантов просто поднимал указательный палец в белоснежной перчатке, указывал на бледное лицо и произносил смертный приговор одним словом: «Иди!»
Как пулемётная очередь, звучали команды: «Komme, komme, komme, komme». Отобранных выводили наружу, где их ждали эсэсовцы с резиновыми дубинками и железными прутьями. Они пинали, били и истязали невинных жертв, а когда измученное тело переставало отзываться, в ход шёл револьвер. Случайный отбор продолжался в бараке, а бойня снаружи, до заката. Когда чёрные ангелы смерти ушли, они оставили за собой груды сотен истерзанных, скрюченных тел.
И тогда в Берген-Бельзен пришла Ханука. Настало время зажигать ханукальные огни. Не было ни кувшинчика масла, ни единой свечи, а менора осталась в далёком прошлом. Вместо неё менорой стал деревянный башмак одного из заключённых; нитки, выдернутые из лагерной робы, стали фитилём; а чёрная лагерная вакса для обуви — маслом. Неподалёку от груд тел живые скелеты собрались, чтобы участвовать в зажигании ханукальных огней.
Блужовский ребе зажёг первый огонь и своим приятным голосом пропел первые два благословения, и праздничная мелодия была полна скорби и боли. Дойдя до третьего благословения, он остановился, повернул голову и оглянулся, словно что-то искал. Затем он снова повернулся к дрожащим огонькам и сильным, уверенным, утешающим голосом пропел третье благословение: «Благословен Ты, Г-сподь, Б-г наш, Царь вселенной, Который дал нам жизнь, поддержал нас и дал нам дожить до этого времени».
Среди присутствующих был господин Замечковский, один из руководителей варшавского Бунда. Это был умный, искренний человек, страстно любивший рассуждать о религии, вере и истине, и даже в Берген-Бельзене эта страсть не угасла; он не упускал ни одного случая для такого разговора. Как только Блужовский ребе закончил зажигание, Замечковский протиснулся к нему и сказал: «Шпира, вы умный и честный человек. Я могу понять вашу потребность зажечь ханукальные свечи в эти жалкие времена. Я могу даже понять историческую ноту второго благословения: „Который сотворил чудеса для отцов наших в те дни, в это время“. Но то, что вы произнесли третье благословение, выше моего понимания. Как вы могли благодарить Б-га и говорить „Который дал нам жизнь, поддержал нас и дал нам дожить до этого времени“? Как вы могли это сказать, когда сотни мёртвых еврейских тел буквально лежат в тени ханукальных огней, когда тысячи живых еврейских скелетов бродят по этому лагерю, а миллионы других убивают? За это вы благодарите Б-га? За это вы Его славите? Это вы называете „дал нам жизнь“?»
«Замечковский, вы правы на сто процентов, — ответил ребе. — Когда я дошёл до третьего благословения, я тоже заколебался и спросил себя: что мне делать с этим благословением? Я повернул голову, чтобы спросить Жанерского ребе и других почтенных раввинов, стоявших рядом, могу ли я действительно его произнести. Но как только я повернул голову, я заметил, что позади меня стоит толпа, большая толпа живых евреев, и лица их выражали веру, преданность и сосредоточенность, пока они слушали зажигание ханукальных огней.
«Я сказал себе: если у Б-га, благословен Он, есть такой народ, который в такие времена, когда при зажигании ханукальных огней они видят перед собой груды тел своих отцов, братьев и сыновей, а смерть глядит из каждого угла, если, несмотря на всё это, они стоят толпой и с преданностью слушают благословение „Который сотворил чудеса для отцов наших в те дни, в это время“; если мне действительно выпало увидеть такой народ, с такой верой и пылом, то на мне лежит особая обязанность произнести третье благословение».
Через несколько лет после освобождения Блужовский ребе, живший тогда в Бруклине, Нью-Йорк, получил привет от господина Замечковского. Замечковский попросил сына Скабинского ребе передать Исраэлю Шпире, Блужовскому ребе, что ответ, который тот дал ему в ту тёмную ханукальную ночь в Берген-Бельзене, остался с ним навсегда и был постоянным источником вдохновения в тяжёлые и смутные времена.
Не «так же, как»: крик отца в Риге
В 1970 году раввин Шломо Рисскин, тогда раввин синагоги «Линкольн-сквер» в Нью-Йорке, приехал в Ригу по поручению Любавичского ребе: помочь еврейским школам выжить в подполье.
Однажды ночью, около двух часов, в дверь постучал габай (человек, который ведёт дела синагоги) с незнакомцем. Старшему сыну этого человека скоро предстояло стать бар-мицвой, а младшему было две недели. Ни один из мальчиков не был обрезан. При советской власти это было опасно. Еврейский врач был готов сделать обрезание, но ему нужен был рядом раввин.
Единственным безопасным местом и временем было еврейское кладбище за городом, до рассвета. Раввин Рисскин поехал.
Оба обряда прошли быстро и хорошо. Затем раввин произнёс традиционное завершающее пожелание: «Как этот ребёнок вошёл в завет, так пусть войдёт в Тору, под хупу и к добрым делам».
Вдруг отец закричал: «Нет! Не “так же, как”! Я даже не религиозный. Я знаю только, что хочу, чтобы мои сыновья были евреями. Но я не хочу, чтобы их бар-мицва и свадьба были такими, тайком, на кладбище, в страхе. Я хочу, чтобы они были открыто, с радостью, в Израиле!»
Годы спустя у внука этого человека состоялся брит в Израиле, открыто и радостно, и раввин Рисскин был там и радовался вместе со всеми.
Искра может десятилетиями оставаться скрытой и всё же вспыхнуть, когда это нужно.
Источник: Rabbi Shlomo Riskin, Listening to God: Inspirational Stories for My Grandchildren
Давид Хатуэль выбрал жизнь
2 мая 2004 года Тали Хатуэль, на восьмом месяце беременности, ехала с четырьмя маленькими дочерьми недалеко от их дома в Гуш-Катиф, когда террористы обстреляли машину. Тали и все четыре девочки погибли.
Её муж Давид в машине не был. Утром он проснулся отцом большой семьи, который ждёт рождения сына. К вечеру у него не осталось никого из самых близких.
Трудно даже представить, каким был тот день. Те, кто знал Давида, рассказывали, что он стоял на распутье: позволить горю поглотить себя или встать и жить дальше. Он выбрал жизнь.
Через год он женился снова, и вместе с женой Лимор начал строить новую семью. В доме опять зазвучали детские голоса и смех.
Давид никогда не говорил, что боль ушла. Но он показал, на что способен человек, когда жизнь требует невозможного: сделать следующий шаг, а потом ещё один.
Большинству из нас никогда не придётся пережить подобное. Поэтому, когда наши трудности кажутся непосильными, история Давида мягко напоминает: мы сильнее, чем думаем, и всегда есть путь вперёд.
Источник: Wikipedia, Murder of the Hatuel family
Доброе утро, герр Мюллер
До войны один хасидский раввин в Польше любил приветствовать каждого, кого встречал. На ежедневной прогулке он проходил мимо соседа, герра Мюллера, приподнимал шляпу и тепло говорил: «Доброе утро, герр Мюллер!» Мюллер, гордый тем, что раввин так уважает его, отвечал: «Доброе утро, герр раввин!»
Потом началась война. Прогулки прекратились. Друзья отвернулись, соседи исчезли, а Мюллер надел форму нацистов.
Годы спустя, в Освенциме, раввин стоял в очереди узников на сортировку. Один жест офицера отправлял человека налево, на смерть, другой направо, к жизни. Раввин был стар и слаб и хорошо знал, куда укажет рука.
Когда он дошёл до начала очереди, он поднял глаза и увидел лицо офицера. Это был герр Мюллер.
Раввин выпрямился, как всегда, и тихо сказал: «Доброе утро, герр Мюллер».
Офицер застыл. Потом совсем тихо ответил: «Доброе утро, герр раввин». И рука указала направо.
Эту историю записала Яффа Элиах в сборнике «Хасидские рассказы о Холокосте» со слов пожилого хасида. Она напоминает: простое приветствие, сказанное изо дня в день, никогда не пропадает зря.
Источник: Hasidic Tales of the Holocaust by Yaffa Eliach (also retold on Breslev.co.il)
Шофар в королевском оркестре
Удивительное событие произошло в Испании в годы после изгнания. Многие евреи приняли христианство: достигнув высокого положения и ответственных постов в правительстве, они слишком боялись оставить дома и богатство и скитаться в поисках места, где можно заново построить жизнь. Поэтому они публично отреклись от своей веры, а втайне оставались верны Б-гу своих отцов, стараясь, как могли, соблюдать заповеди Его Торы.
Среди них был дон Фернандо де Агилар, дирижёр королевского оркестра в Барселоне. Наступил месяц элул, и с приближением Дней трепета душа дона Фернандо затосковала по звуку шофара в Рош а-Шана. Эту тоску разделяли многие его братья. И он объявил, что в определённый день в ближайшем будущем — день, выпадавший на первый день Рош а-Шана, — он будет дирижировать оркестром на концерте, где прозвучат мелодии разных народов.
В зале, среди высших чинов Церкви и инквизиции, сидели многие товарищи дона Агилара — конверсо, евреи, которые, как и он, внешне приняли христианство, но втайне сохранили еврейскую веру и обычаи. Они пришли услышать звук шофара — и услышали! Оркестр исполнил разные сочинения, и среди них — любимые звуки шофара, ткиа, шварим и труа, в порядке, предписанном заповедью, под управлением самого дона Агилара.
Говорили, что никому ещё не удавалось так сбить с толку Сатана в Рош а-Шана, как дону Агилару. Великий обвинитель был представлен в тот день своими главными агентами — верхушкой Церкви и её инквизицией, — и они слышали, как трубят в шофар, и ничего не поняли!
Источник: Aish.com, 'Pivotal Shofar Blasts throughout Jewish History' (cites Eliyahu Kitov, The Book of Our Heritage); OU Israel 'Rosh Hashana: The Hidden Jews'; My Jewish Learning (from Rabbi Labkowski's story collection)
Хасидские истории
Молчаливый визит Вижницкого Ребе
Каждый будний вечер рабби Довид Хагер, праведный Вижницкий Ребе, выходил на прогулку примерно на полчаса в сопровождении одного из своих помощников.
Однажды, к удивлению своего шамеса, Ребе остановился перед большим домом прямо перед парком. Дом принадлежал управляющему городским банком. Ребе поднялся по ступеням и постучал в дверь. Шамес понятия не имел, что Ребе могло понадобиться в этом доме. Управляющий банком уж точно не был хасидом; напротив, он был одним из местных лидеров Гаскалы. Тем не менее, увидев, как дверь открылась и дворецкий впустил Ребе, шамес быстро взбежал по ступеням и проскользнул в дом следом, не желая оставлять Ребе одного без сопровождения.
Управляющий спустился вниз и не поверил своим глазам: Вижницкий Ребе — у него в доме! Он тепло поприветствовал гостя, усадил его в удобное кресло в гостиной и сел напротив.
После первых любезностей он ждал, что Ребе назовёт причину своего неожиданного визита. Прошло несколько минут в молчании. Хозяину стало немного не по себе. Утончённый, светский человек, он никогда не позволил бы себе спросить почтенного гостя напрямую, зачем тот пришёл. Извинившись, он отошёл туда, где Ребе не мог его видеть, и отчаянно замахал шамесу, чтобы тот вышел к нему в коридор.
«Зачем, ради всего святого, раввин сюда пришёл?»
«Понятия не имею. Ребе мне ничего не сказал. Я увидел, что он входит, и вошёл за ним».
Озадаченный, управляющий вернулся на своё место. Он смотрел на Ребе. Ребе смотрел на него. Снова молчание. Что происходит? Хозяин чувствовал, что его утончённая сдержанность натянута до предела.
Наконец, спустя ещё несколько минут, Ребе встал. По-прежнему не говоря ни слова, он направился к двери. Соблюдая хорошие манеры, управляющий проводил его. Он спустился за Ребе по ступеням и прошёл несколько шагов по тротуару, затем повернул было назад, но почти сразу передумал и продолжил идти за спокойно прогуливающимся цадиком.
Когда они дошли до дома Ребе и тот остановился, чтобы подняться по ступеням, управляющий наконец отбросил всякую сдержанность и воскликнул: «Вижницкий Ребе! Простите, что спрашиваю, но зачем вы приходили ко мне в дом? Пока вы были моим гостем, я никогда не позволил бы себе допытываться, но теперь мы у вашего дома, так что я могу спросить».
Ребе медленно повернулся к нему. «Я пришёл в ваш дом, чтобы исполнить мицву. Слава Б-гу, мне это удалось».
«Какую мицву?»
«Наши мудрецы говорят: как есть мицва сказать то, что будет услышано, так есть мицва не говорить того, что услышано не будет. Но что значит — не говорить? — продолжал Ребе. — Сидеть молча у себя дома? Вовсе нет. Нужно пойти к другому человеку — и тогда ничего не сказать! Это, — заключил Ребе, — я и сделал».
«Так что же вы не сказали?» — спросил сбитый с толку управляющий.
«Этого я вам сказать не могу».
«Почему?»
«Потому что тогда я потеряю свою мицву!»
«Но откуда вы знаете, что я не стал бы слушать?»
«Я знаю».
«Но вы не можете этого знать. Вы должны сказать мне, в чём дело!» — умолял управляющий, совершенно охваченный любопытством.
«Простите. Нет», — твёрдо сказал Ребе.
После ещё нескольких попыток управляющий взмолился: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дайте мне хотя бы шанс».
«Ну, хорошо, — сказал Ребе, показывая, что делает это неохотно. — Вчера ко мне пришла убитая горем женщина, недавно овдовевшая. Она получила уведомление из вашего банка, что решено выставить её дом на торги на следующей неделе, потому что она слишком много задолжала по ипотеке. Это значит, что она с маленькими детьми окажется на улице. Она попросила меня, как раввина города, поговорить с вами, потому что знает, что вы еврей. Она надеялась, что я смогу склонить вас к милосердию. Но я не стал поднимать этот вопрос перед вами — из-за мицвы не говорить того, что не будет услышано».
«Но Ребе, — в отчаянии воскликнул управляющий, — вы не понимаете! Она должна не мне, а банку. И банк не мой, я им только управляю. Не я устанавливаю правила. Кроме того…»
«Вот именно, — перебил Ребе. — Как я и говорил. Я знал, что вы не станете слушать. Доброй ночи».
Ребе поднялся по ступеням в свой дом, за ним шамес. Дверь закрылась за ними. Управляющий стоял, ошеломлённый. Наконец он пошёл домой, один и в смятении. Но дело запало ему в сердце, и он не мог от него отмахнуться. Не прошло и недели, как он выплатил всю ипотеку вдовы со своего личного счёта.
Источник: Sippurei Chassidim (from Rabbi Labkowski's story collection)
Конь, который не говорил
Он был известным учёным, многого достигшим за годы изучения Торы. И вот он обнаружил в малоизвестной книге по каббале, что если достойный человек проведёт сорок дней и сорок ночей, не произнеся ни одного лишнего слова, он удостоится Б-жественного вдохновения. Воодушевившись, он решил попробовать. Он проводил как можно больше времени за изучением Торы и, насколько мог, избегал общества. Сорок дней прошли без происшествий, и он с облегчением выдохнул. Но тут дыхание снова перехватило: он задрожал в ожидании благословенного откровения.
После вечерней молитвы он заперся в своей комнате и стал ждать. И ждал. И ждал. Он не мог понять. Что пошло не так? Он точно знал, что не нарушил условия. Может быть, он сбился со счёта дней? Но прошли ещё день и ночь, и ещё, и ещё, а ничего не происходило. Как это возможно?
Он решил поехать к хасидскому ребе, о котором столько слышал, — к рабби Исраэлю, святому Ружинеру. Приехав, он был поражён увиденным. Ребе жил в невероятной роскоши! Дом, обстановка, одежда — всё из самых дорогих материалов, достойных высшей аристократии. Разве так подобает жить духовному наставнику, да ещё хасидскому ребе? Он задумался, не ошибся ли, приехав сюда, и с каждым днём всё больше убеждался в этом. Что может сказать о Б-жественном вдохновении человек, живущий в таком великолепии? Он решил уехать домой, даже не поговорив с так называемым святым учителем.
Проходя мимо дома Ружинера, он увидел, как ребе выходит. Четыре великолепных белых коня были запряжены в карету, достойную королей. Ребе уже собирался сесть, но остановился и трижды погладил одного из коней по голове.
Для раздосадованного учёного это было уже слишком. Он бросился к ребе и с вызовом спросил: «Объясните мне, пожалуйста, досточтимый господин, какой духовной работой занят хасидский наставник, пока гладит коня?»
Ружинер посмотрел на него и мягко ответил: «Ах, но вы не понимаете. Этот особенный конь только что провёл сорок дней и ночей, не произнеся ни одного лишнего слова».
Источник: From Rabbi Labkowski's story collection
Истинная кавана: главный ключ
Наконец настал великий момент. Было утро Рош а-Шана, и рабби Зеев стоял на биме посреди синагоги Баал-Шем-Това, среди свитков Торы, окружённый морем людей, укутанных в талиты. У своего стола в юго-восточном углу зала стоял его учитель, Баал-Шем-Тов, с пылающим лицом. Благоговейная тишина наполнила зал в ожидании кульминации дня: пронзительных трубных звуков и рыданий шофара.
Рабби Зеев сунул руку в карман, и сердце его замерло. Листок исчез! Он отчётливо помнил, что положил его туда утром, но теперь его не было. Он лихорадочно рылся в памяти, пытаясь вспомнить каванот — мистические намерения, которые выучил, но потрясение от потери записей словно парализовало его ум. Полная пустота. Слёзы досады наполнили его глаза. Он подвёл своего учителя, доверившего ему самое священное дело. Ему придётся трубить в шофар, как в простой рог, без всяких каванот.
С отчаянием в сердце рабби Зеев протрубил звуки, которых требует закон, и, избегая взгляда учителя, вернулся на своё место. Когда дневные молитвы закончились, Баал-Шем-Тов направился в угол, где рабби Зеев рыдал под своим талитом.
«Гут йом-тов, реб Зеев! — окликнул он. — Какое необыкновенное трубление в шофар мы слышали сегодня!»
«Но, ребе… почему?..»
«В царском дворце, — сказал рабби Исраэль, — много ворот и дверей, ведущих во множество залов и покоев. Дворцовые стражи носят большие кольца со множеством ключей, и каждый открывает свою дверь. Но есть главный ключ, который открывает все двери. Каванот — это ключи; каждый из них открывает одну дверь и ведёт в ещё один чертог высших миров. Но есть один ключ, который открывает любую дверь и может открыть самые сокровенные покои Б-жественного дворца. Этот главный ключ — разбитое сердце».
Источник: A story of the Baal Shem Tov and Rabbi Ze'ev Kitzes (from Rabbi Labkowski's story collection)
Не забудь нас
В маленькой деревушке в глуши Восточной Европы, за много часов пути от ближайшей еврейской общины, жила еврейская семья. Раз в год, на святой день Йом Кипур, они отправлялись в долгий путь в местечко, чтобы помолиться вместе с другими евреями.
Однажды в канун Йом Кипура хозяин проснулся чуть свет и собрался в дорогу. Его сыновья, не такие усердные, как он, ещё спали. Ему не терпелось выйти, и он сказал семье: «Слушайте, я пойду пешком, пока вы собираетесь. Буду ждать вас у большого дуба на перекрёстке».
Быстрым шагом он вскоре дошёл до дерева и лёг в его тени дожидаться семейной повозки. Измученный несколькими днями тяжёлого труда, он уснул. Тем временем семья нагрузила повозку и тронулась в путь. Но в дорожной суете они совсем забыли о старом отце и проехали прямо мимо спящего у перекрёстка.
Когда он проснулся, уже наступил вечер. За много вёрст от него, в синагоге местечка, уже начиналась молитва Кол Нидрей. Старик поднял глаза к небу и воскликнул: «Владыка мира! Мои дети забыли меня. Но они мои дети, и я их прощаю. Сделай же и Ты так для тех Твоих детей, которые оставили Тебя…»
Вера евреев
В канун Песаха реб Леви Ицхак из Бердичева вышел на улицу своего города. Он встретил местного контрабандиста и спросил, сможет ли тот достать ему контрабандного табака и вышитой парчи. Польско-русская граница была закрыта, и за контрабанду полагалась смертная казнь. Не прошло и часа, как товар был в руках Ребе.
Затем праведник пошёл по улицам Бердичева, стуча в двери. Когда хозяин открывал, раввин просил у него кусок чёрного хлеба. Всякий раз хозяин дома был потрясён и расстроен тем, что Ребе подозревает его в том, что у него в доме хамец. Он успокаивал их и шёл дальше.
Через несколько часов реб Леви Ицхак пришёл в синагогу, распахнул двери святого ковчега и воскликнул: «Владыка мира! Границы охраняются строго, и всё же меньше чем за час этот запретный товар оказался у меня в руках. А Твой народ из любви к Тебе стыдится одного лишь намёка на то, что у него есть хамец, хотя никакой стражи нет вовсе. Кто подобен народу Твоему, Израилю! Царю нужны стража и полиция, а Тебе не нужен никто».
Источник: Rabbi Elisha Greenbaum (from Rabbi Labkowski's story collection)
Неила кантонистов
Реб Мордехай, хасид третьего Любавичского Ребе, рабби Менахема Мендла из Любавичей (1789–1866), был послан своим Ребе странствовать по русской провинции, из местечка в местечко, чтобы вдохновлять разбросанных там евреев учением хасидизма. Однажды, в канун Йом Кипура, он пришёл в глухое местечко и узнал, что все его евреи, около сотни человек, накануне уехали в Витебск, чтобы молиться в Судный день в тамошней большой синагоге.
И вот, за несколько часов до самого святого дня в году, он оказался без миньяна, десяти евреев, нужных для общественной молитвы. «Евреев вы здесь не найдёте, ребе, — сказал ему один из местных. — Но часах в двух отсюда есть маленькая деревня кантонистов. Странный народ, но ближе к евреям вы сейчас здесь ничего не найдёте».
Кантонисты были евреями, которых по указу царя Николая I маленькими детьми отрывали от семей на 25 лет «службы» в царской армии, где любыми жестокими средствами их заставляли отречься от еврейства. Те немногие, кто выжил, выходили спустя десятилетия настолько сломленными телом и духом, что уже не могли жить обычной жизнью. Поэтому они селились вместе в маленьких деревнях, вдали от остального мира.
Реб Мордехай тотчас отправился в путь. Прошло больше часа, а он всё ещё ничего не видел. И вот на горизонте что-то показалось: несколько старых деревянных домов. Это, должно быть, та самая деревня. Первый же житель, увидевший входящего раввина, позвал остальных, и в один миг все выстроились в ряд с сияющими лицами и по очереди пожимали руку гостю. Они были вне себя от радости. Какая честь, настоящий раввин у них в гостях!
Потом они отступили, сбились в кучку и зашептались. Затем замолчали, снова посмотрели на раввина, и один из них с великим смирением вышел вперёд, откашлялся и объявил: «Простите, ребе, но мы были бы очень польщены, если бы его превосходительство раввин оказал нам честь и вёл молитвы Йом Кипура». Остальные стояли, глядя на него широко раскрытыми умоляющими глазами, и кивали. Реб Мордехай согласился, и радостные рукопожатия начались заново. «У нас только одно условие, — продолжил тот. — Неилу, заключительную молитву святого дня, ведёт один из нас».
Через час все сидели в торжественной атмосфере Йом Кипура в своей маленькой синагоге и слушали прекрасные, идущие от сердца молитвы хасидского раввина. Реб Мордехая охватило совершенно особое чувство. Никогда он не переживал такого Йом Кипура. Никогда не бывал в таком миньяне: евреи, каждый из которых прошёл через ад, через такое, чего он не мог и вообразить, только ради Б-га. Он знал все книги, а они не знали ничего, и всё же он чувствовал себя крошечным рядом с этими простыми людьми.
Его душа лилась в молитвы, и ему казалось, что никогда в жизни он не пел так прекрасно. Сначала Кол Нидрей, потом вечерняя молитва; на следующий день он вёл остальные три молитвы и дважды читал Тору. Наконец, к концу дня, настала их очередь. Пришло время Неилы.
Реб Мордехай отошёл, сел вместе со всеми и стал ждать, что будет. Почему они хотели эту молитву для себя? Один из кантонистов встал, сделал несколько шагов вперёд и встал у стендера спиной к людям. Затем, прежде чем начать, он стал расстёгивать рубашку и снимать её. Реб Мордехай уже готов был возразить: нельзя снимать рубашку в синагоге! Но когда рубашка упала с плеч этого человека, она открыла сотни шрамов, годы и годы глубоких шрамов, каждый из них за то, что этот человек отказался оставить Б-га Израиля.
Реб Мордехай ахнул, и слёзы потекли по его лицу. Кантонист поднял руки к Б-гу и громко сказал: «Б-же, пошли нам Машиаха! Избавь еврейский народ сейчас! Я прошу не ради наших семей, потому что у нас нет семей. Я прошу не ради нашего будущего, потому что у нас нет будущего. Я прошу не ради нашего заработка, нашего удобства, наших детей или нашего доброго имени, потому что и этого у нас нет. Мы просим только одно: Асэ лемаан шмеха, сделай это ради Себя!»
Затем он надел рубашку и начал молитву.
Источник: From Rabbi Labkowski's story collection
Кто научил тебя грешить?
Однажды хасид пришёл к рабби Менахему-Мендлу из Коцка, Коцкер Ребе, горько рыдая. «Ребе, я согрешил. Я нарушил. Пожалуйста, научите меня, как сделать тшуву, как вернуться».
«А кто научил тебя грешить?» — спросил Ребе.
«Никто меня не учил. Я просто увидел возможность, воспользовался моментом и согрешил».
«Тогда так же и возвращайся, — сказал Ребе. — Просто сделай это».
Источник: A story of the Kotzker Rebbe (from Rabbi Labkowski's story collection)
Кантор, который пел «Аль хет» с радостью
Накануне Йом-Киппура Бааль Шем Тов, основатель хасидского движения, пришёл в маленькую деревню. Жители были рады принять его, и он спросил, кто ведёт молитву.
Он узнал, что кантор поёт «Аль хет», длинное исповедание грехов, на живой, весёлый мотив. Людям это казалось странным. Бааль Шем Тов спросил кантора, почему.
Кантор ответил притчей. «Представьте слугу, который чистит двор королевского дворца. Работа грязная. Но он любит короля и знает, что королю будет приятно увидеть чистый двор. Поэтому он поёт за работой.»
«Так и я, — сказал он. — В Йом-Киппур мы убираем то, что сделали не так, и делаем это для Царя царей, который любит нас и хочет, чтобы мы были ближе. Как же мне не петь?»
Бааль Шем Тов был тронут и выбрал молиться вместе с этой общиной.
Эта история учит, что тшува, возвращение к Б-гу, это не только печаль. Наводить порядок для того, кого любишь, можно и с песней.
Шофар в бурном море
Когда приближался Рош а-Шана, великий и святой раввин, по преданию раби Элазар Рокеах из Амстердама, плыл на корабле со своими учениками. Земли не было видно, и они готовились встретить праздник в море.
В первую ночь налетел жестокий шторм. Огромные волны обрушивались на палубу, матросы вычерпывали воду, пока не выбились из сил. Казалось, корабль вот-вот пойдёт ко дну.
Раввин в своей каюте был так погружён в молитву, что ничего не замечал. На рассвете ученики дважды подходили к его двери, но боялись помешать. Наконец, когда шторм достиг предела, они со слезами сказали ему, что скоро утонут.
Раввин попросил принести его шофар. «Исполним заповедь, пока мы живы», — сказал он.
Он затрубил, и звук словно унёс ветер. Потом ветер стих, море успокоилось, и последний звук прозвучал в тишине.
Капитан, уверенный, что шофар волшебный, предложил купить его. Раввин улыбнулся. Это был обычный бараний рог. Он не ждал, что тот спасёт их. Он просто хотел исполнить ещё одну заповедь. Б-г был милостив, и теперь нужно быть благодарными и всегда соблюдать Его заповеди.
Я завидую тебе
Рабби Леви-Ицхак из Бердичева был известен как великий заступник еврейского народа. Он всегда искал хорошее в каждом.
Однажды он встретил в городе человека, который жил далеко от Торы и заповедей и, казалось, даже гордился этим. Ребе тепло посмотрел на него и сказал: «Я завидую тебе».
Человек был потрясён. «Вы завидуете мне? Почему?»
«Из-за того, что у тебя будет, когда ты совершишь тшуву, когда вернёшься, — сказал ребе. — Когда человек возвращается к Всевышнему с любовью, мудрецы учат, что даже его проступки могут превратиться в заслуги. Подумай, сколько добра будет записано на твоё имя. У меня никогда не было возможности обратить так много».
Человек ждал упрёков. Вместо этого он услышал, что ничто в его прошлом не может закрыть перед ним дверь. Что вся его жизнь, даже сломанные её части, может стать светом.
Таков хасидский взгляд на каждого еврея. Нет безнадёжных, нет потерянных, а прошлое, полное ошибок, не стена, а сырьё. Когда мы возвращаемся с любовью, Всевышний не просто прощает. Он помогает нам преобразиться.
Это послание особенно важно в дни перед Йом-Кипуром, но оно верно круглый год.
Истории о Ребе
Что было в пакетах Ребе
Одно из моих самых ранних воспоминаний о Рош а-Шана относится к концу 1980-х. Мне было лет одиннадцать, и я был в синагоге Любавичского Ребе. Синагога была набита битком; люди пели, молились и покачивались в такт напевам. Ребе готовился трубить в шофар. Он стоял на возвышении в центре синагоги, и зал наполняла почти осязаемая волна энергии.
Оглядывая зал, я заметил перед ним большие пакеты, наполненные чем-то загадочным. Ребе накрыл пакеты верхней частью талита и стоял, склонившись над ними. Из-под талита было слышно, как он плачет. Мне было интересно, что в этих пакетах.
Я повернулся к сведущему человеку рядом со мной и спросил: «Что в этих коричневых бумажных пакетах? Какой-то мистический текст или священный предмет?»
«Нет, ничего столь возвышенного, — сказал он. — Эти пакеты полны писем от людей со всего мира, просящих благословения на Новый год. Писем от людей, переживающих все мыслимые трудности: проблемы со здоровьем, проблемы в семье, проблемы с деньгами. Писем, полных боли и тоски».
До меня дошло, что в последние мгновения перед трублением в шофар Ребе думал о чьих-то ипотеках, больничных счетах и особых нуждах — и молился за них.
Знаток душ
Однажды торговец бриллиантами пришёл к Ребе Рашабу и спросил его, почему он тратит столько времени на простых людей.
Ребе спросил торговца, есть ли у него с собой бриллианты. Хасид достал мешочек и разложил на столе несколько камней. Когда Ребе сказал, что не видит в них ничего особенного, хасид ответил: «Простите, Ребе, но нужно быть знатоком, чтобы отличить по-настоящему прекрасный камень от камня с изъяном».
Ребе ответил: «Еврей — тоже драгоценный камень, и нужно быть знатоком душ, чтобы их различать».
Источник: Sefer HaSichos 5705, p. 41 (from Rabbi Labkowski's story collection)
Будь игроком, а не болельщиком
Был холодный зимний вечер 1955 года, когда рабби Шимшон Сток привёл близкого знакомого с сыном, которому вскоре предстояла бар-мицва, в дом 770 на Истерн-Парквей — всемирный центр Любавического движения. Они пришли за благословением Любавического Ребе. В те годы, прежде чем мальчику исполнялось тринадцать, его приводили на ехидут — личную встречу с Ребе, чтобы получить благословение перед бар-мицвой. Ребе не всегда вступал в беседу с мальчиками, но есть бесчисленные истории о том, как Ребе проверял, что они выучили.
Ребе коротко благословил мальчика, чтобы он вырос гордостью еврейского народа и своей семьи. А потом Ребе удивил всех троих американцев в комнате, спросив подростка: «Ты болельщик бейсбола?»
Мальчик ответил, что да.
«„Янкиз“ или „Доджерс“?» — «Доджерс», ответил мальчик.
«Твой отец относится к „Доджерс“ так же, как ты?» — Нет.
«Он водит тебя на игры?» — Ну, время от времени отец берёт его на игру. Месяц назад они были на матче.
«И как была игра?» — спросил Ребе. Разочаровала, признался тринадцатилетний. К шестому иннингу «Доджерс» проигрывали девять — два, и они решили уйти.
«А игроки тоже ушли с игры, когда вы ушли?»
«Рабби, — удивлённо воскликнул мальчик, — игроки не могут уйти посреди игры!»
«Почему нет? — спросил Ребе. — Объясни мне, как это устроено».
Есть игроки, а есть болельщики, объяснил юный любитель бейсбола. Болельщики могут уйти, когда захотят; они не участники игры, и игра может продолжаться без них — и продолжается. А игроки должны оставаться и стараться победить, пока игра не закончится.
Ребе улыбнулся мальчику. «В игре жизни, — объяснил он, — есть два рода людей. Одни только смотрят с трибун, но никогда не становятся участниками игры. Вот урок, который я хочу, чтобы ты взял на всю жизнь, — сказал Ребе с улыбкой. — Можно быть болельщиком, а можно игроком. Проживи свою жизнь игроком».
Источник: Dovid Zaklikowski, Hasidic Archives
Зажги свою свечу сам
Господин Йегуда Авнер был советником пяти премьер-министров Израиля а позже послом Израиля в Великобритании и Австралии. В 1977 году он встречался с президентом Картером, а затем Менахем Бегин послал его с докладом к Ребе. Он просидел с Ребе несколько часов, и они обсуждали множество тем.
В полночь Ребе увидел, что Йегуда Авнер устал. Он положил на него свою святую руку и спросил, почему тот не хасид. Господин Авнер ответил, что в его семье есть люди, которые видят в Ребе силы, о которых сам Ребе даже не подозревает. Тогда Ребе объяснил господину Авнеру, в чём состоит его работа: «Вы открываете шкаф и видите внутри свечу. На самом деле это не свеча. Это лишь кусок воска с фитилём посередине: воск — это тело, а фитиль — душа. Когда он становится свечой? Только когда вы подносите к нему огонь. Тогда он становится свечой и исполняет то, ради чего был создан». И разговор тут же перешёл к следующей теме.
Глубокой ночью встреча закончилась. Поднявшись, чтобы уйти, господин Авнер повернулся к Ребе и спросил: «Ребе зажёг мою свечу?»
Ребе улыбнулся и ответил: «Нет. Я дал вам только спичку. Свою свечу вы должны зажечь сами!»
Источник: JEM 'Here's My Story', Ambassador Yehuda Avner, 'The String and the Flame'; Yehuda Avner, The Prime Ministers (2010)
Ребе и револьвер
Летом 1920 года Рабби Йосеф Ицхок Шнеерсон, шестой ребе Хабада, был вызван прямо во время утренней молитвы в тайную полицию в Ростове. Солдаты привели его в комнату, где за длинным столом сидели чиновники, а перед каждым лежал револьвер. Они проверяли религию и хотели, чтобы он отказался от своего учения.
Ребе ответил, что не откажется от своих принципов.
Один из чиновников поднял револьвер и сказал: «Эта игрушка многих заставила отказаться от принципов.»
Ребе спокойно ответил, что игрушка может впечатлить того, у кого один мир и много богов. «А у меня один Б-г и два мира, — сказал он. — Меня она не пугает.»
В тот день ребе не тронули, и он продолжал строить еврейскую жизнь в Советском Союзе, тихо и с огромным риском. Власть, которая ему угрожала, давно ушла, а общины Хабада теперь есть по всему региону.
Страх перед сильными может сузить жизнь. Глубокое понимание того, что по-настоящему важно, может сделать нас смелее, чем мы думали.
Будь игроком, а не болельщиком
В 1955 году мальчик, готовившийся к бар-мицве, пришёл с отцом к Любавичскому Ребе в 770 на Истерн-парквей в Бруклине. В те годы мальчики перед бар-мицвой обычно приходили к Ребе на личную встречу за благословением.
Ребе спросил о дне рождения, проверил, что он учит, и благословил его. А потом всех удивил: «Ты болеешь за бейсбол?»
Мальчик ответил, что да, и что болеет за «Доджерс». Ребе спросил, ходит ли он на игры. Да, месяц назад. «И как?» Разочаровал, признался он. К шестому иннингу «Доджерс» проигрывали девять–два, и они ушли.
«А игроки тоже ушли?» спросил Ребе.
Мальчик удивился. «Конечно нет. Игроки не могут уйти посреди игры!»
«Почему?»
«Потому что они участвуют в игре. Болельщики могут уйти, когда хотят. Игроки обязаны остаться до конца и пытаться победить».
Ребе улыбнулся. «В игре жизни есть два вида людей. Одни смотрят с трибуны, другие играют. Возьми с собой этот урок: будь игроком».
Богатый скряга из Кракова
Раввин Довид Шохет из Торонто однажды получил приглашение от организации в Буффало, штат Нью-Йорк, выступить на тему благотворительности перед аудиторией студентов университета, в большинстве неевреев, среди которых были и священники. У него были сомнения. С одной стороны, он хотел просвещать; с другой — хотел избежать межрелигиозных споров. Поэтому он позвонил в секретариат Любавичского Ребе и попросил одного из секретарей передать вопрос Ребе.
Ответ пришёл сразу: Ребе сказал, что он должен согласиться и непременно закончить лекцию историей о богатом скряге из Кракова.
Раввин Шохет с головой ушёл в подготовку (хотя настойчивость Ребе именно насчёт этой истории казалась ему немного необычной). Когда настал день, он полетел в Буффало и прочитал увлекательную двухчасовую лекцию об уникальности подхода Торы к цдаке. Когда публика уже готова была аплодировать, он объявил, что хочет рассказать ещё одну историю.
Почти четыреста лет назад в городе Кракове жил богатый еврей по имени Довид. Никто толком не знал его фамилии, и никому это не было важно, потому что он был жалким человеком. Он жил в большом роскошном доме и был очень богат, но был жестокосердным скрягой, и все его сторонились. Если ничего не подозревающий сборщик пожертвований стучал к нему в дверь, его встречало резкое «Денег нет!» и дверь, захлопнутая перед носом.
Хотя обзывать людей обидными прозвищами запрещено, этот старик был настолько скуп, что в конце концов все стали звать его «Довид-гой», говоря, что только нееврей может быть таким чёрствым к другим евреям. К сожалению, прозвище прижилось.
Так продолжалось много лет. По правде, все совсем забыли о старом скупце, пока однажды погребальное общество, Хевра Кадиша, не получило известие, что его зовут к постели старика. «Вот две тысячи долларов, — объявил он. — Больше вы от меня ни гроша не получите, так что не просите. Я хочу, чтобы меня похоронили на хорошем месте, не у забора и не у свалки, и написали на моём надгробии: Довид-гой». Затем он произнёс «Шма», закрыл глаза и через несколько дней умер.
Никто точно не знал, сколько ему было лет — может, девяносто, может, больше, — но одно было ясно: на его похоронах никто не плакал. По правде говоря, почти никто и не пришёл, и похоронили его не совсем там, где он просил. Но на надгробии написали то, что он хотел: ИСРОЭЛЬ-ГОЙ.
Так закончился печальный эпизод в истории Кракова. Так, по крайней мере, думали.
Однажды днём, примерно через неделю, раввин города, рабби Йом-Тов Липман Геллер, услышал стук в дверь. Открыв, он увидел около пятидесяти голодных лиц.
«Да, чем могу помочь? — спросил он в изумлении. — Откуда вы все?»
«Мы отсюда, из Кракова, — воскликнул один из них, — и мы голодны. Мы весь день ничего не ели».
Раввин не понимал, что происходит, но пригласил всех в дом, нашёл каждому место, и пока его жена готовила им что-нибудь поесть, выслушал их историю. Сколько они себя помнили, эти бедняки каждый день ходили в бакалейную лавку и брали, что им было нужно. Нужно было только расписаться — и всё. Но со вчерашнего дня лавочник отказывается им что-либо давать, и потому все они голодны.
«Очень странно, — подумал раввин. — Столько голодных, и все отсюда, из Кракова! Может, они лгут? Я должен разобраться». Он дождался, пока они доедят, и велел прийти завтра утром.
Потом он надел пальто, сказал жене, что скоро вернётся, и пошёл к дому городского казначея. Ещё издали он увидел толпу и у той двери, а подойдя ближе, услышал, как казначей пытается навести хоть какой-то порядок в хаосе.
«Ой! Как я рад, что вы здесь! — закричал казначей, увидев раввина. — Загляните внутрь, у меня дом тоже полон. Тут, наверное, триста человек, и это уже вторая смена. Большая группа только что ушла!»
«Я знаю, — ответил раввин. — Они приходили и ко мне, другие люди, но голодные, и все говорят, что они из Кракова. Я просто этого не понимаю». Когда все были накормлены, а казначей раздал немного денег на завтрашнюю еду, они вдвоём пошли к дому лавочника.
«Конечно, — сказал лавочник, — я всем давал еду. Они расписывались, а в конце каждой недели я относил счёт тому богатому старику, который только что умер, тому, кого звали Довид-гой. Так продолжалось, я бы сказал, лет сорок, а то и больше, ещё до того, как лавка стала моей. Он был моим лучшим покупателем, этот старик. Но он всё время предупреждал меня никому не рассказывать, даже жене. Каждый раз, расплачиваясь, он говорил, что если узнает, что людям известно, кто платит, он перестанет».
Раввин созвал весь город на кладбище. Все глаза были устремлены на него, когда он вышел из толпы, встал у изножья могилы и заговорил.
«Довид, Довид! Мы пришли сегодня сказать, что нам жаль». Он помолчал; тишину нарушали приглушённые всхлипы в толпе. «Я знаю, тебе не нужны наши извинения, но нам жаль. Нам жаль, что мы были так жестоки, жесточе, чем обвиняли тебя. И нам жаль, что никто не был тебе другом и что никому по-настоящему не было до тебя дела».
Теперь плач стал громче; рыдали почти все. Раввин дождался тишины, вытер глаза и продолжил: «Я знаю, ты хотел, чтобы на твоём надгробии были слова „Довид-гой“. Что ж, я сделал кое-что, на что ты, надеюсь, не обидишься. Я попросил камнереза добавить одно слово». С этими словами раввин сдёрнул покрывало, и вместо «Довид-гой» надпись теперь гласила: ИСРОЭЛЬ ГОЙ КАДОШ — Довид, святой «гой».
Раввин Шохет закончил лекцию, и публика выразила своё одобрение овациями.
Когда он уже пожал все руки и направлялся к выходу, к нему подошёл молодой священник и спросил, нельзя ли поговорить с ним наедине. В глазах юноши была какая-то странная искренность, и раввин Шохет назначил встречу на следующий день после обеда у себя в гостиничном номере. Молодой человек пришёл в назначенное время, сел и попросил раввина повторить рассказанную историю, а затем объяснить несколько моментов. Он глубоко вслушивался в ответы, а когда они закончили, пожали друг другу руки и расстались.
Спустя годы раввин Шохет, приехав в Израиль, молился у Стены Плача, когда к нему подошёл молодой бородатый бреславский хасид и тепло пожал ему руку. «Вы меня узнаёте? — спросил он. — Я тот священник, который приходил к вам много лет назад в гостиничный номер». Раввин Шохет смотрел на него, настолько поражённый, что не мог говорить.
«Вы не знаете, что сделала со мной та история о скряге, — продолжал молодой человек. — Видите ли, моя мать была еврейкой, но держала это в тайне. Во время войны она бежала из Польши в Америку и там вышла замуж за набожного католика. Быть евреем в те времена было нелегко. Перед самой смертью она рассказала мне ту же самую историю и добавила, что мы евреи и что тот святой, щедрый еврей, который сотни лет назад тайно содержал сотни людей в Кракове, был моим прадедом. Ваша история разбудила то, что спало в моей душе, и теперь я вернулся к себе».
Прошло несколько лет, но теперь раввин Шохет понял, почему Любавичский Ребе настаивал именно на этой истории.
Источник: JEM 'Here's My Story: A Confluence of Souls' (Rabbi Dovid Schochet, Toronto)
Талмуд и Мидраш
Скрижали, которые несли Моше
Когда Моше спускался с горы Синай, он держал две каменные скрижали, на которых написал сам Всевышний. Мидраш рассказывает об этом спуске удивительную вещь.
Скрижали были огромными и тяжёлыми, но Моше не мучился с ними. Святые буквы, вырезанные в камне, поднимали их, и скрижали почти сами несли Моше вниз с горы.
Но когда Моше приблизился к стану и увидел золотого тельца, случилось, говорят мудрецы, нечто поразительное. Буквы не могли оставаться рядом с идолом. Они взлетели из камня и вернулись к своему Источнику.
Вдруг Моше остался с двумя пустыми каменными плитами, слишком тяжёлыми для любого человека. Он должен был выпустить их или оказаться раздавленным. По словам мудрецов, он не бросал их в гневе. Они выскользнули из его рук, потому что из них ушла жизнь.
Ребе добавил, что на самом деле сами буквы не покинули скрижали, ушла лишь их живая сила.
В этом урок для каждого еврея. Когда Тора жива в нашей жизни, она поднимает нас, и нести её радостно. Когда она становится лишь тяжёлой традицией, долгом без смысла, она ощущается как бремя, которое легко бросить. Чтобы буквы продолжали летать, нужно учиться и понимать, зачем мы делаем то, что делаем.
